Первое прикосновение ее языка выбивает весь воздух из моих легких. И дело не только в ощущениях — скользких и нежных, когда ее язык размазывает предсеменную жидкость. Дело в том, как опускаются ее веки, словно она пьяна от этого.

— Охуеть, — рычу я, когда она подается вперед, опускаясь ниже, плотно обхватывая губами мой ствол, — ебануться.

Матерь божья.

Ее рот горячий и мокрый, но больше всего сводит с ума само зрелище: ее губы обхватывают меня, пока она тянется, чтобы ухватиться за основание и тихо стонет. Сосет. Дрочит. Двигается вверх-вниз. Моим легким с трудом удается выполнять простейшие функции, и это неправильно. Моя Ласточка стоящая вот так на коленях. Это я должен поклоняться ей.

Отстранять ее от себя больно, и удивленное, ошеломленное выражение ее лица, когда я делаю это, ничуть не помогает. Я сглаживаю момент, наклоняясь, чтобы поцеловать ее, и это до безумия эротично — то, что мы чувствуем вкус нас самих на языках друг друга.

Она легко поддается, когда я укладываю ее на матрас, и это странно. Я должен бы нервничать, укладывая ее, когда ее обнаженное тело предстает передо мной как на ладони, потому что эти слова…

Займись со мной любовью.

Я хочу этого. Я хочу быть для нее таким мужчиной, который обращается с ней лучше, чем с герцогиней — как с королевой.

Но слова, их подтекст — это как проходить собеседование на должность чьей-то родственной души.

Это просто слишком сильное давление.

Буквально.

Я никогда раньше не занимался любовью с женщиной. Я трахал многих, но это всегда было жестко и быстро, даже когда это была Лавиния — но это последнее, о чем я хочу думать. Если бы я мог, я бы стер это воспоминание нахуй, перекрыл бы его зрелищем того, как она смотрит на меня сейчас снизу вверх, с покрасневшей грудью, прикусывая зубами губу.

Но я не нервничаю.

Я точно знаю, что делать.

Я убираю волосы с ее щеки, опираясь на предплечье, и целую разгоряченную кожу. Ее теплые бедра прижимаются к моим, и не думаю, что когда-нибудь смогу к этому привыкнуть — к тому факту, что она раздвигает их для меня, впуская меня внутрь. Я принимаю это жадно — потому что это мое место, я всегда это знал, — потираясь членом о ее складочки и спускаясь поцелуями к ее шее. Я засасываю кожу там до синяка, и мой член дергается от звука ее тихого стона. Это так же необходимо, как и звезда на ее бедре, — доказательство для завтрашнего дня, что это было по-настоящему, что это произошло. Возможно, я даже поймаю себя на том, что считаю лопнувшие капилляры, как напрочь ебнутый.

Она откидывает голову, кончиками пальцев находя мои плечи, и когда она сглатывает так тяжело, что я слышу щелчок в ее горле, у меня возникает ощущение, что вся эта штука с «занятием любовью» для нее так же в новинку, как и для меня.

Оторвавшись от ее шеи, я беру ее за подбородок, чтобы поймать ее взгляд.

— Слишком?

Ее брови сходятся в замешательстве, но так же быстро разглаживаются. Я не идиот. Я знаю, что то, что я к ней чувствую, заставляет ее юлить и уворачиваться. Но она качает головой, настаивая:

— Это то, чего я хочу.

Я долго смотрю на нее, вглядываясь. В ее глазах затаилась боль, но я знаю, что не я ее причина. Сай? Реми?

Я не спрашиваю.

Вместо этого я крепче сжимаю ее лицо и прижимаюсь своими губами к ее, отпуская ее лишь для того, чтобы скользнуть кончиками пальцев по ее груди, сжимая ее в ладони, чтобы почувствовать, как выгибается ее спина. Снизу доносится буйный шум, а где-то на кухне Архигерцог гремит своей миской с едой, но мы с Лавинией растворяемся в моменте, когда я просовываю руку между нами, хватаю основание своего члена и провожу им по ее складочкам.

Головка моего члена скользит по ее влаге, опускаясь и упираясь во вход, и я отрываюсь от поцелуя, чтобы понаблюдать за ее трепещущими ресницами, пока медленно — чертовски мучительно — проталкиваюсь внутрь.

Ее рот приоткрывается со вздохом, ногти на моей спине впиваются в кожу.

— О боже, — выдыхает она с широко раскрытыми глазами.

Я замираю, стиснув зубы, чтобы побороть инстинкт всадить в нее.

— Больно?

Но она качает головой, потираясь ступней о мою подколенную ямку.

— Просто... помедленнее?

Зафиксировав взгляд на морщинке между ее бровями, я погружаюсь в нее еще на один отчаянный дюйм, кряхтя от этого тугого, влажного тепла. Я тихо выплевываю:

— Ебать, — мои яйца ноют от желания с силой ворваться в нее. Но я не мой брат. Я сдерживаюсь, очарованный тем, как ее тело принимает меня, как вздымается ее грудь, когда она смотрит на меня в ответ.

Когда она приподнимает бедра, подаваясь мне навстречу, я запускаю пальцы руки, что над ее головой, в волосы на макушке, удерживая ее на месте, пока погружаюсь до самого основания.

Она шипит, и я думаю, что она хочет сказать: «Блядь», но у нее вырывается только звук «б», зубы впиваются в губу, а голова откидывается назад. Я пользуюсь возможностью, чтобы наклониться и проложить горячую влажную дорожку от ее горла к подбородку, начиная раскачивать бедрами.

И вот кое-что о Лавинии, чего я никогда не знал.

Когда я трахаю ее, и она на самом деле этого хочет, она закидывает руку мне на шею и притягивает к себе для долгого, непристойного, обжигающего поцелуя. Я теряюсь в нем, почти забывая обо всем на свете, отводя бедра назад и вонзаясь вперед, глубоко и жестко. Звук, который она издает, грубый и первобытный, ее зубы впиваются в мою губу, но я вижу, что ей это нравится.

Она поднимает колени, обхватывая ногами мои бедра.

Ощущение того, что я зажат между ее бедрами, запускает прилив жидко-горячего блаженства вниз по моему позвоночнику, а ее пятки упираются мне в ягодицы, подстегивая меня. Когда я отрываюсь от ее поцелуя, она смотрит вниз, между нашими телами, ее лицо одновременно расслаблено и напряжено, пока она наблюдает, как я трахаю ее.

— Видишь это, Ласточка? — Я крепче сжимаю пальцы в ее волосах, заставляя ее снова посмотреть мне в глаза. — Мы подходим друг другу.

Она кивает, но ее глаза темные и потерянные, ногти впиваются в мою кожу. И тогда я говорю ей это на всех языках: наклоняюсь, чтобы пососать ее грудь, рукой обхватываю ее бедро. Я прижимаю ее к себе, пока мои бедра размеренно двигаются, член трется и толкается, пока я ищу это место, меняя угол, до тех пор, пока...

— Ник, — выдыхает она, и ее руки скользят вниз, чтобы впиться ногтями мне в задницу.

— Вот так. — Я хриплю слова ей в губы, глядя в ее глаза, когда они расширяются, а затем жмурятся. — Никто не знает тебя так, как я, — шепчу я голосом, настолько сорванным, что едва узнаю его. — Никто не сможет сделать тебе так хорошо, как я. — Мои бедра раскачиваются, член давит прямо на ее точку G. — Никто не сможет любить тебя так, как я. Ты же знаешь это, правда? — Она кивает, ее тело напрягается, издавая серию тихих, прерывистых стонов, и я киваю в ответ, продолжая двигать бедрами. — Кончи для меня, детка. Покажи мне.

Ее лицо искажается, щеки приобретают такой прекрасный, яростный оттенок красного, когда она впивается пальцами в твердые мышцы моей задницы, задавая темп, заставляя меня двигаться быстрее, глубже. Я целую ее по мере того, как возбуждение нарастает — ее рот, ее подбородок, ее горячие щеки, маленький участок кожи за ухом, след, который я оставил ранее.

Прямо в тот момент, когда ее накрывает спазм, она распахивает глаза, встречаясь со мной взглядом.

— Ник...

Я чувствую, как она кончает вокруг меня, киска сжимается, пока она содрогается. Длинная линия ее шеи натягивается, когда она вскрикивает, выгибаясь спиной мне навстречу. Я продолжаю бить в эту точку, упрямо, безжалостно протягивая член по ней. Хорошо, что я готов поклоняться ей, потому что смотреть, как она распадается на куски на моем члене, — это, блядь, религиозный опыт.

Лишь после того, как напряжение в ее бедрах спадает, а мышцы расслабляются, я начинаю думать о своем члене как о чем-то ином, нежели о ее собственности; об инструменте для извлечения этих звонких тихих вскриков, об оружии, вызывающем это мучительное искажение ее лица.