Дело не в этом.

Пару недель назад я была бы счастлива убить его. Может быть, во мне недостаточно от Лючия, чтобы ликовать по этому поводу, но пришло бы облегчение, чувство справедливости от его страданий, осознание правильности того, что он исчез из жизни так же, как и появился в ней.

Я пытаюсь нащупать это сейчас, вспомнить его холодный взгляд в ту ночь, когда я опустилась на колени и умоляла спасти меня. Я вызываю в памяти образ: он надо мной, силой вторгается в мое тело, обжигающая сила его гнева, когда он забирал часть меня себе, продираясь внутрь. Я вспоминаю ночь, когда он ударил меня, жжение от его ладони на моем лице, и годы — Боже, годы — когда он приходил в мой номер в мотеле, в подвал, всегда запирая за собой дверь на выходе, будучи еще одним моим тюремщиком.

Гнев никуда не делся, может, даже ненависть, но я больше не чувствую их так легко и остро.

По какой-то причине я постоянно вижу перед собой счастливого, обаятельного мальчика с фотографии, приклеенной к его шкафчику в спортзале. Я вижу, кем Ник мог бы стать, и вижу, кем он все еще может быть, потому что человек, стоящий передо мной, готовый отдать свою жизнь, чтобы даровать моей какое-то успокоение, не тот монстр, которого я знала.

Это самоотверженный поступок.

Это значит, что где-то глубоко, под слоями Дэниела Пэйна и смрадом смерти, Ник Бруин на самом деле заботится о чем-то большем, чем он сам.

Ник, должно быть, замечает что-то в моем лице, потому что его собственная каменная маска вздрагивает. Это едва уловимо — то, как в его глазах проскальзывает что-то мягкое и виноватое.

— Шансы пятьдесят на пятьдесят, Ласточка. Я еще не умер. — Он прикрывает это дерзкой ухмылкой, слишком резкой, чтобы выглядеть убедительно. — Просто нужно немного удачи.

— Ага, у нас ее завались. — Это должно было прозвучать саркастично, но мой взгляд прикован к татуировке на его шее, и это настолько сводит меня с ума, что слова получаются пустыми, глухими. Зачем он это сделал? Почему он берет все, что я ему даю, и превращает в эти увековеченные страдания?

Я знаю ответ.

Просто он мне не нравится.

В следующий раз, когда я поднимаю глаза, он пялится на мои губы. Я стою неподвижно, когда его рука обвивается вокруг моей шеи, холодные кончики пальцев покалывают затылок, когда он запрокидывает мне голову. Я ожидаю просьбу так же отчетливо, как и то, что он не соизволит попросить. Поцелуй на удачу, на прощание — поистине его лучшая манипуляция, жестокая кода. Я же не откажу умирающему в поцелуе, верно? Я смотрю, как этот порыв делает его черты жестче, а затем растворяется, и что-то в его лице сменяется поражением.

Я смотрю на него в замешательстве. Я бы позволила тебе забрать его.

Он смотрит в ответ с грустной усмешкой. Я знаю.

— Реми и Сай сберегут тебя. Они о тебе позаботятся. Если ты им позволишь, они... — Слово застревает у него в горле, и на мгновение мне кажется, что я вижу, как Ник от чего-то отказывается.

От жизни?

От статуса Герцога?

От меня?

Когда он наклоняется, чтобы прижаться своим лбом к моему, его запах окутывает меня так же осязаемо, как кожаная куртка, которую он накидывает мне на плечи. Я даю себе мгновение, чтобы запомнить этот запах — холодок мятной жвачки, тепло его пряного дезодоранта вперемешку с чем-то трудноуловимым. Он пахнет западом: кожей, камнем и острой кромкой металла.

— Я знаю, что моя любовь ничего для тебя не значит, Лавиния. — Его вторая рука скользит по моей, безвольно висящей вдоль тела. — Но, может быть, их любовь будет значить.

Мой голос застрял в груди, запертый в легких, трепеща так же дико, как та маленькая ласточка, которой он всегда меня называл. Я высвобождаю его, чтобы сказать ему правду.

— Я не стою этого. Я не стою всего этого.

Его пальцы хватают, сжимают, глаза пронзают мои насквозь.

— Ты стоишь большего.

Ник любит меня.

Я вижу это в его глазах, когда маска дрожит, но по большей части, я просто... знаю. Весьма вероятно, что это началось уже давно, и проблема в том, что я не могла этого принять.

Теперь я это понимаю.

Меня накрывает понимание того, что я отвергала его чувства, потому что они не укладывались у меня в голове. Я не была создана для того, чтобы меня любили. Чтобы мне поклонялись. Я была создана для того, чтобы меня прятали — запихивали в темные, скрытые дыры и оставляли там. Я была создана для того, чтобы быть одной. Я была создана для того, чтобы бытьодинокой.

То, что он чувствует ко мне, извращено и эгоистично, но, может быть, я могла бы превратить это во что-то, что не причиняло бы такой чертовски сильной боли, вместо того чтобы морить это голодом, пока оно не сжалось в это злое, горькоежелание.

Я просто не знаю как.

Я не умею быть любимой.

Он легонько сжимает мою шею, его пальцы задерживаются в медленном скольжении, когда он отстраняется. Но в ту же секунду, когда связь разрывается, он отворачивается и решительно шагает к стулу. Он хватает его за спинку, подтягивает ближе к столу и плюхается на него с жестким выражением лица.

И вот так просто он снова становится солдатом: подбородок вздернут, глаза темные и пронзительные. Я вдавливаю кулаки в диафрагму, словно это может сдержать бурю, зарождающуюся в моем животе.

Ник тянется через стол, чтобы взять пистолет.

Голос Короля разбивает воздух вокруг нас вдребезги, как стекло.

— Уильям, — говорит он, взмахнув рукой. — Пора.

Уилл появляется из тени с чем-то синим, зажатым под мышкой. Он встряхивает это, как простыню, наклоняясь, чтобы расстелить вокруг стула Ника.

Брезент.

— О, мой бог, — выдыхаю я, прижимая ладонь ко лбу. — О, мой бог...

Все происходит слишком быстро.

Мне нужно подумать, мне нужно...

Ник открывает барабан, не отрывая взгляда от Короля, и крутит его. Резким движением запястья он защелкивает его, большим пальцем взводит курок, и внезапно я понимаю, что не могу этого сделать.

Я не могу смотреть, как Ник умирает.

Это успокаивает что-то внутри, о чем я до сих пор не подозревала, страх, настолько тайный, что я подавляла его. Запереть Ника в клетке, играть со своей жертвой, пока ее мозги добровольно не разлетятся по полу...

Это та часть меня, которая принадлежит моему отцу.

А я лучше, чем гадюка.

— Стой. — Мой голос звучит резко и уверенно, каменный пол тверд подо мной, когда я преодолеваю расстояние между нами. — Забудь об этом. Уходим.

Я не успеваю дойти.

Один из Баронов, выскользнувший из темноты, добирается до меня первым, хватая жесткими руками, одна из которых зажимает мне рот. Я вырываюсь, но за секунду до того, как я дотягиваюсь до Ника, его рука взмывает вверх, прижимая пистолет к виску.

В комнате воцаряется тишина, и слышен лишь стук моего сердца в ушах.

А затем он нажимает на курок.

Лавиния

Мой судорожный вдох берется откуда-то из таких глубин моего естества, что я сгибаюсь пополам, вырываясь от Барона. Мое тело не справляется с силой этого порыва, инстинкта, который тянет меня прочь от этого зрелища, от его фигуры, и я валюсь на пол, больно приземляясь на задницу.

В ушах звенит, и на мгновение все кажется странно медленным. Пламя свечей колышется, а не мерцает, и это в точности как в ту ночь у Феликса, когда Ник выстрелил ему в голову. Вот откуда я знаю, что он мертв. Искаженный шум в ушах, запинки моего сердца, эта замедленность всего вокруг.

Мои расширенные глаза прикованы к синему брезенту подо мной в ожидании тепла, потока крови.

Но этого не происходит.

Сначала раздается звук металла по дереву, а затем отчужденный голос Ника:

— Я выиграл. — Чувства возвращаются ко мне так стремительно, что начинает кружиться голова, когда я поднимаю взгляд и вижу его — расслабленного и целого. Его профиль пугающе безмятежен, когда он смотрит на Короля в ожидании. — Вы знаете, как это бывает. Победителю достается всё, ну и так далее.