Но это не минет. Это просто проба на вкус, и когда я отстраняюсь, Сай откровенно пялится на меня.

— Молодец, большой медведь, — говорю я, чувствуя, как пылают мои щёки, когда я поворачиваюсь к парню рядом с ним.

Реми развалился в углу дивана, член покоится в лужице спермы на внутренней стороне его бедра. Когда я встаю между его ног, он раздвигает их, откинув голову на подушки; его глаза возбуждённо вспыхивают. Он сам хватает свой член — нетерпеливо, жадно — и проводит им по лужице спермы на бедре, прежде чем направить его мне в рот, его тёплая ладонь ложится мне на шею.

— Это наша хорошая девочка, — урчит он, когда я опускаюсь, беря его в рот. Он дергается у меня во рту, его член делает попытку снова вернуться к жизни. У меня возникает почти непреодолимый соблазн вывести его из себя, завести его снова, чтобы почувствовать его твёрдость.

Почти, но суть не в этом.

Я слизываю с Реми всё начисто, задерживаясь на головке, и он вздрагивает, его ноги сводит судорогой, как будто его ударило током. Сверхчувствительный, наверное.

С неохотой я отпускаю его.

Остался один приз.

Тот, которого я боюсь.

Ник пристально наблюдает за мной, когда я прохожу мимо его брата, чтобы приблизиться к нему; мой живот делает сальто. Я могла бы отказать ему, отвернуться и позволить им троим препираться о том, как обстоят дела — двое из них мои Герцоги, а третий — просто прославленная сторожевая собака.

Но я этого не делаю.

Я опускаюсь на колени перед ним — настороженная, но решительная, — глядя в его пылающие голубые глаза. Его член, мгновение назад вялый, уже толстый и готовый. Он этого хочет. Он хочет меня. Это никогда не ставилось под сомнение. Может, в этом кроется часть проблемы. Это одновременно самая привлекательная и самая отталкивающая вещь в нём, и я совершенно не понимаю, как это в себе примирить. Волнительно, когда тебя желают так всецело, но и опасно — совсем как в тот день в склепе. Ник — это человеческий эквивалент частично заряженного револьвера, приставленного к моему виску, и каждый отказ — это нажатие на курок. Если я не создана для того, чтобы меня любили, то уж точно не создана для того, чтобы отдавать эту любовь взамен.

Он так сильно любит меня — как я когда-нибудь смогу ответить на такую привязанность?

Возможно, по одному поцелую за раз.

— Он не кусается, Ласточка, — тихо говорит он, и я понимаю, что, погрузившись в свои мысли, всё это время пялилась на его член.

Его слова звучат легко, шутливо, но сквозь его мышцы проходит тугая спираль напряжения. Всё твёрдое. Его пресс, его бицепсы, его плечи, его челюсть...

Всё, кроме его глаз.

В них есть мягкость, которую я не привыкла видеть, что-то осторожное и уже побеждённое, словно он ждёт, что я отвернусь.

Я удерживаю его взгляд, когда тянусь к нему, так что вижу, как рушится выражение его лица, когда я обхватываю его член пальцами. Его лоб морщится от экстаза, челюсть отвисает, когда он следит за тем, как я подаюсь вперёд, поднося его к своему рту.

Я целую его.

Мокро и медленно, мои губы прижимаются к мягкой плоти, будто это ещё один рот, язык скользит наружу, чтобы поймать влажность его разрядки — она солёная и всё ещё тёплая.

— Ох блять, Ласточка, — выдыхает он, его голос полон трепета, когда он тянется рукой, проводя подушечкой большого пальца по уголку моего рта. Его глаза сфокусированы на том месте, где мы соприкасаемся, на головке его члена, уютно устроившейся между моими губами; и мне кажется, я вижу, как в нём что-то ломается от того, что он получает это: меня, трогающую его член без всяких махинаций, без манипуляций.

Просто потому, что я этого хочу.

Сильный выброс предэякулята встречается с моим языком, и я слизываю его, вбирая в себя. Это нежно, искренне, и я вижу: он понимает, что это лучшее, что я могу ему дать. По крайней мере, сейчас.

Я отстраняюсь, и кончики его пальцев скользят по моему лицу, проходясь по своей липкости на моих губах. В его глазах читается что-то твёрдое и уверенное, и когда он отпускает меня, не требуя большего, я понимаю, что это значит.

Это обещание.

Лавиния

Студенты колледжа никого не ненавидят так сильно, как человека, который задает миллион вопросов и заставляет профессора задерживать пару.

Оказывается, этот человек — я.

— Мисс Лючия, — говорит профессор, собирая свои вещи. — К сожалению, через десять минут у меня встреча на другом конце кампуса, но если вам нужна дополнительная помощь, вам стоит подумать о присоединении к учебной группе.

— Да, конечно. У меня нет никаких трудностей или вроде того. — Я мнусь и избегаю свирепых взглядов однокурсников, покидающих аудиторию. — Мне просто интересен этот предмет, и я хотела узнать, не могли бы вы посоветовать что-нибудь для дополнительного чтения?

Он останавливается, бросая на меня удивленный взгляд.

— Что ж, хотел бы я, чтобы остальная часть группы разделяла ваш энтузиазм, — говорит он, прежде чем выдать список книг и эссе.

Большую часть я уже читала, но некоторые из них новые и звучат интригующе, так что я снова благодарю его, закидываю сумку на плечо и выхожу в коридор. Трудно сформулировать, что именно я ищу. Сомневаюсь, что кто-то сможет понять, каково это — быть в одиночестве все эти годы с ограниченной умственной стимуляцией.

Теперь, когда я могу общаться с людьми, читать все, что захочу, или искать информацию в интернете?

Это потрясающе.

И иногда даже слишком.

Дело не в информации. С ней все отлично. Дело в людях. Их так много. Шумные девчонки из сестринств и физически неугомонные парни. Они толкаются, шутят и шумят, и было время, когда меня бы это не волновало, но я едва могу его вспомнить. Мне потребовалось несколько недель, чтобы понять, почему я чувствую себя так неуютно, находясь вот так на виду. Меня постоянно преследует это фоновое, ноющее чувство тревоги, будто я нахожусь не там, где должна быть. Будто я должна от чего-то убегать. Что мне не суждено здесь быть, в физическом смысле. Я просто не привыкла к свободе.

От этой мысли я провожу пальцем за ухом, там, где, как я знаю, вшит трекер. Ладно, возможно, «свобода» — не совсем правильное слово.

Но парни теперь мне доверяют. Возможно, даже слишком, учитывая то, что я сделала с Ником — не то чтобы они знали, — но они позволяют мне вот так разгуливать по кампусу. Одной. Чего не скажешь о нынешней Принцессе, у которой с таким же успехом мог бы быть поводок на шее.

Проходя мимо, я пялюсь на Принцев. Каким-то образом каждый из них держит на ней руку: один обнимает за плечо, другой засунул руку в задний карман ее джинсов, а третий идет впереди, таща ее за запястье. Должно быть, она уже беременна. Нет никого более властного и нуждающегося, чем Принц, который ждет маленького ублюдка.

— Блядь! — Парень передо мной роняет рюкзак. Ручки и карандаши выпадают из кармана и с шумом рассыпаются по полу.

Я отступаю в сторону, стараясь не наткнуться на них, но всеобщее внимание уже привлечено к шуму, люди оглядываются через плечо, чтобы посмотреть, что случилось. Вероятно, это хорошо бы смотрелось для Герцогини, если бы я просто...

— Давай помогу, — вздыхаю я.

Судя по тому, что я видела, основная масса студентов университета не очень высокого мнения о Королевской знати. Конечно, они нас боятся. Они скорее подчинятся, чем дадут отпор. Они жаждут занять наши места. Но управление через страх имеет свои пределы, и никто не знает этого лучше меня. Если уж мне суждено быть Герцогиней, то я хочу, чтобы люди знали: запад — это не север.

Поэтому я опускаюсь на колени, чтобы поднять ручку, закатившуюся за колонну, и одариваю парня натянутой улыбкой. Я тянусь за ней, согнувшись и напрягшись, и в этот момент в поле моего зрения появляется пара обуви.

Ботинки из змеиной кожи.

У меня обрывается сердце.

Я все еще на коленях, но отшатываюсь назад, торопясь вернуться в главный коридор. Но мне удается лишь неуклюже врезаться в твердое тело, и чьи-то руки болезненно смыкаются на моих предплечьях.