Глаза Сая тяжелеют, сужаются в щелочки, он наклоняется вперед и кладет ладонь ей на бедро, раздвигая ногу, чтобы лучше видеть.

— Она пиздец какая мокрая.

— Это ты сделал. — Наверное, ему немного обидно осознавать, что мой член пожинает плоды его трудов, но Сай этого не показывает. Он просто обхватывает свой член и оттягивает головку, выпрямляясь и нависая над ней.

— Посмотри на меня, — говорит он сорванным голосом, надрачивая член.

Глаза Винни распахиваются, но первым делом она видит его член, его руку, скользящую вверх и вниз по стволу. Не дав ей возможности возразить, я опускаюсь всем весом, втираясь в ее клитор, войдя по самые яйца. Затуманенный экстаз возвращается в ее глаза, и она тянется вверх — совсем чуть-чуть, — чтобы высунуть язык, облизывая то, что, как я знаю по опыту, является самой чувствительной частью мужского члена.

Сай не кончает.

Мои толчки сбиваются, но я продолжаю, проталкиваясь в нее, пока Сай держится, пристально глядя на ее пухлые губы. Без единой секунды колебаний он опускается ниже, чтобы потереться головкой члена о ложбинку ее губ, и это пиздец как горячо.

Она мгновенно обхватывает его губами.

— Вот так, — хриплю я, вколачивая в нее бедра. — Ты заставишь нас кончить, Винни. Думаешь, потянешь нас обоих, детка?

Она так пьяна от своего оргазма, что, наверное, согласилась бы на что угодно, но то, как впадают ее щеки от жесткого, намеренного сосания, заставляет меня думать, что она делает это просто потому, что сама этого хочет.

Сай рычит — рваный, первобытный звук вырывается из его груди, — и когда его бедра напрягаются, а мышцы каменеют, я понимаю, что он вот-вот изольется ей на язык. Поэтому я хватаю ее за бедра, приподнимаю их и впечатываюсь в нее в последний раз, позволяя пульсации жидкого горячего удовольствия пронестись по моему телу.

Перед тем как Сай ахает, его рука протискивается ей под голову, удерживая ее на месте горстью волос, пока его член начинает пульсировать, дико дергаясь между ее губами. Мой собственный член дергается в такт, словно мы синхронизированы, опустошаясь в нее длинными, неистовыми толчками, от которых за моими закрытыми веками взрываются звезды.

Ее горло дергается от тяжелого сглатывания, принимая каждую каплю, которую Сай мог ей дать, и я слышу рокот в его груди, когда он отстраняется, и головка его члена выпадает из ее рта.

— Такая хорошая, терпеливая, покорная девочка, — говорю я ей, склоняясь над ней, чтобы запечатлеть поцелуй на ее покрасневшей щеке. Когда я выхожу из нее, чтобы упасть рядом, я оставляю в кровати достаточно места для Сая. К моему удивлению, он занимает его, плюхнувшись на спину и закинув предплечье на глаза. Ее глаза трепещут и закрываются, и вскоре она засыпает между нами.

Через несколько минут Сай наконец приходит в себя, его взгляд опускается на ее тело. Его пальцы тянутся к татуировке, невесомо проходя по контуру.

— Бабочка? — тихо спрашивает он.

— Не совсем, — отвечаю я, хотя Винни могла бы носить бабочку. Метаморфозы, изменения, перерождение и все такое дерьмо. Но эта была вдохновлена видом того, как она держала череп Летиции. Винни хочет крылья, но она не птица. Она ночная, небесная, предвестник смерти для некоторых. Я объясняю: — Это мотылек «Мертвая голова», — и, хотя он вопросительно вскидывает бровь, я больше ничего не добавляю.

Никто лучше Сая не знает, что победные татуировки — это нечто личное, отражение того, кто мы есть на разных этапах нашей жизни. Лавиния может думать, что она готова к крыльям, готова к перерождению, но прежде чем она сможет полностью преобразиться, ей придется сначала пройти через кое-что еще.

Скорбь.

Лавиния

Ник проходит мимо меня, пока я сижу за кухонным столом и читаю эссе о дисморфофобии. Это не домашнее задание — по крайней мере, не то, за которое я получу какие-либо академические баллы. Я всегда отдавала себе отчёт в том, что большая часть роли Герцогини — это зализывание ран, сшивание Герцогов по кусочкам. Так было всегда: кто-то из студентов-медиков сидел в башне, чтобы обрабатывать травмы после боёв. Женщина, которая будет выхаживать и исцелять.

Но так вышло, что самые большие раны моих Герцогов — это не те раны, которые я могу зашить.

Я поглощена материалом, пока не замечаю обнажённую грудь Ника на периферии своего зрения.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как он входит в ванную.

Жить с Ником в эти дни — какая-то дикость. Я привыкла быть пленницей, за которой он присматривал, а потом — пленницей, которой он владел. Я только начала свыкаться с мыслью о жизни с кем-то, кого я ненавижу, всегда настороже, прислушиваясь и наблюдая за его движениями.

С той самой ночи в склепе всё изменилось.

Я знаю, что дело не только во мне. Он перестал сверлить остальных взглядом, когда они упоминают, что хотят меня куда-то взять. Он не ходит за мной на занятия. Он наблюдает за мной, когда мы дома, но уже не с той удушающей, маниакальной интенсивностью, из-за которой мне всегда смутно казалось, что я так и не покинула мотель "Крейн". Мы вращаемся друг вокруг друга по орбите, и если нужно поговорить, мы говорим. Без неприязни. Без злости. Без горечи.

Чего-то не хватает, и я почти уверена, что мы оставили это на ступенях склепа Баронов. Он был готов умереть за меня. Я была готова спасти его. Нравится мне это или нет, но это что-то значит.

Соглашение, скреплённое кровью.

Я не могу перестать смотреть на него, отслеживать его движения, шпионить за ним через крошечную щелку в двери ванной, которую он оставил приоткрытой. Откинувшись назад, я вижу, что он стоит у раковины — широкая, покрытая чернилами спина без рубашки — и вглядывается в зеркало. Когда он рядом, в моей груди возникает особое чувство. Оно сложное и запутанное, но в нём сквозит странный трепет, будто я встретила кого-то нового.

И я его не ненавижу.

Но всё это не отменяет того факта, что Ник — невыносимый мудак. Горячий мудак, но всё же мудак. Я не забыла, кем он был, но не могу отрицать и того, кем он стал.

Закрыв учебник, я вдруг слышу шум льющейся воды. Не душ. Определённо раковина. Я медленно сползаю с барного стула и подхожу к двери ванной. Он разглядывает своё лицо в зеркале, крутит и вертит шеей, рассматривая бороду.

— Что ты делаешь? — выпаливаю я.

Он снова проверяет своё отражение и дёргает за густые волосы.

— Сбриваю это.

— Зачем?

— Ну, — его глаза метнулись к моим. — Я не отращивал её специально.

Точно. Он отрастил её, потому что был заперт в клетке.

— Так что это не совсем в моём стиле, — продолжает он, подставляя пальцы под струю воды. Раковина уже почти полная. — Это просто побочный продукт ситуации, которую я позволил вывести из-под контроля. — И снова наши глаза встречаются в зеркале. — Очевидно, всё вышло из-под контроля ещё до ситуации в доме Дэниела, но... ты понимаешь, о чём я.

Понимаю, если не считать...

— Хм.

Он поворачивается.

— Что?

Пожав плечами, я отвечаю:

— Не знаю. Звучит так, будто вместе с волосами на лице у тебя произошёл небольшой эмоциональный рост.

Он стонет, и это меня пугает.

— Тебе реально нужно завязывать с книжками Сая по психологии.

Я пялюсь на него, но не ухожу. Не думаю, что когда-либо слышала, чтобы Ник так стонал. Вне секса. Просто потому, что его что-то раздражает. Это так... по-человечески. Я прислоняюсь к дверному косяку.

— Я думала, ты её оставишь.

— Какая тебе разница? — Он поглаживает подбородок. Борода отросла до такой степени, что стала мягкой. Я отчётливо помню это с той ночи в комнате для вечеринок, когда целовала его. Вдруг его глаза метнулись к моим. — Тебе нравится?

Я закатываю глаза.

— Это довольно известный факт, что борода делает мужчину в геометрической прогрессии привлекательнее.

Его ответной ухмылки почти достаточно, чтобы застонала уже я.