— Тогда мне точно нужно её сбрить. Ник Брюин не может стать ещё красивее. Мужчины и женщины просто начнут кончать при одном только взгляде на меня.

Я фыркаю.

Он пожимает плечами.

— Просто констатирую факты, Ласточка. Не я сам дал себе это прозвище.

— Нет, я уверена, ты бы выбрал что-нибудь куда более скромное.

Я наблюдаю, как он выдавливает на ладонь густой слой крема для бритья, а затем окунает бритву в воду. Его бровь приподнимается, и наши взгляды встречаются в зеркале.

— Погоди. — Он замирает, пена в считанных сантиметрах от его лица. — Так тебе нравится?

Как олень в свете фар, я застываю, совершенно не в силах ответить. До этого я не лгала. Бороды на мужчинах — это повсеместно сексуально, и ему она делает большое одолжение. С ней он выглядит суровым и мужественным, слегка измождённым, как человек, который через многое прошёл. В этом есть честность и подлинность, которые Реми научил меня ценить в людях.

И меня это в какой-то мере бесит.

Отчасти это напоминание о том, как она появилась. Я не жалею о том, что заперла Ника в той клетке, но это не значит, что я этим горжусь. Мне показали часть самой себя — ту самую сущность гадюки, — и теперь я учусь быть с ней поосторожнее. Это было лишь средством достижения цели. Око за око.

Но другая часть меня просто скучает по его лицу.

Не то чтобы я провела рядом с этим мужчиной два года и ни разу не заметила, насколько он привлекателен. В некоторые ночи это было единственным светлым пятном в моей жизни. Смотреть на него, оценивать линии его лица и то, как оно меняется при его ухмылках. В мире, таком же уродливом, как наш, приятно видеть что-то красивое. Ник Брюин, без сомнения, — произведение искусства. Он уже покрыл его чернилами Реми и всем этим стоицизмом Южной стороны. Борода — это просто ещё один слой, за которым он может спрятаться.

Мои щёки вспыхивают, и я отвожу взгляд, не в силах вынести его реакцию.

— Без неё лучше.

Возникает долгий момент тишины, а затем — плеск воды.

— Ладно.

Когда я снова поднимаю глаза, Ник намыливает лицо. Его взгляд пристально прикован к процессу в зеркале, но я вижу удовлетворённый блеск в его глазах, от которого мои внутренности сжимаются от смущения. Я не знаю, почему остаюсь, мои ноги словно приросли к полу, пока я наблюдаю за ним, но, возможно, это потому, что мне хочется увидеть, как этот слой исчезнет, обнажив настоящего Ника Брюина под ним.

Когда он поднимает бритву, его запястье дёргается. Он встряхивает рукой, но это заставляет меня выпрямиться, плотно сжав губы в мрачную линию.

— Это всё ещё из-за ударов током?

— Ерунда, — отвечает он, разминая кулак. — Это почти прошло.

Внезапно я понимаю, почему он всё это время не сбривал бороду.

Я тяжело, всем телом вздыхаю и подхожу, чтобы выхватить бритву.

— Повернись и держи рот закрытым.

Я уже жалею об этом, когда он подчиняется, откидываясь на край раковины; его торс — длинная, мускулистая, покрытая татуировками дуга, пока он смотрит на меня сверху вниз.

— Решила привести меня в порядок, Ласточка?

Я хмурюсь, хватая его за подбородок, чтобы повернуть в сторону.

— Перестань меня так называть. — Я делаю первый штрих бритвой вниз по его щеке, а затем тянусь мимо него, чтобы окунуть её в воду.

— Мотылек звучит уже не так, — отвечает он, его взгляд опускается на мою грудь. — Хотя, думаю, я понимаю. Хрупкие крылья. Тянется к яркому пламени. Ночная. — Его глаза вспыхивают, и он улыбается той половиной рта, которая не натянет щёку, которую я брею. — Помнишь, как ты не спала всю ночь? Ещё тогда, в мотеле? — Я неопределённо мычу, ведя бритвой по его челюсти. — Мне стоило чертовских усилий находить места, где можно было достать тебе еду. Всё приличное закрывалось в одиннадцать, поэтому мне приходилось уезжать всё дальше и дальше, чтобы найти для тебя что-то новенькое.

Я хмурюсь — наполовину от сосредоточенности, наполовину от воспоминаний. Микроволновка и холодильник были в числе первого, что они вынесли из моей комнаты.

— Как это предусмотрительно с твоей стороны. Хватит пялиться на мои сиськи. — Я щелкаю его по подбородку, и он наконец-то поднимает его.

— Конфеты и газировку достать было легко, — бормочет он, кадык дёргается под бритвой. — Полно круглосуточных заправок.

Сделав паузу, я окунаю бритву и говорю:

— Я знаю, что ты делаешь, Ник.

Я, вероятно, была первым человеком, о котором ему когда-либо приходилось по-настоящему заботиться. Первым человеком, которого ему нужно было кормить. Первой женщиной, которой ему пришлось покупать тампоны. Первой жертвой, выживание которой зависело от него.

— Тогда ты старался для меня как мог. В большинстве случаев. — Я многозначительно смотрю на него, вспоминая прошлое Рождество. — Я всё понимаю. Но это не делает тебя героем.

Он моргает, его голубые глаза темнеют в тусклом свете ванной.

— Я знаю это.

— Но, — добавляю я, наклоняясь, чтобы подобраться под подбородок, — спасибо.

У меня начинает получаться лучше.

Благодарить его.

Я стряхиваю это с себя, как что-то грустное и колючее, окуная бритву, чтобы начать с другой стороны. Когда его рука ложится мне на бедро, я даже не вздрагиваю; это движение кажется таким непринужденным и сдержанным, что в нём нет никакой настойчивости.

А затем он произносит:

— Что бы ты ответила, если бы я сказал, что хочу тебя поцеловать?

Я тяну бритву вниз, чувствуя текстуру волос, когда срезаю их.

— Я бы ответила, что у меня в руках бритвенное лезвие у твоего горла, — бормочу я, сосредоточенная на задаче. — Так что будь осторожен.

— Я бы позволил тебе порезать меня, — говорит Ник. Резко сменив тему, он добавляет: — Тебе не следовало показывать Реми череп.

Я поднимаю глаза на него, пытаясь найти в этом связь. Был момент, когда я думала уклониться от ответа с Реми, но он длился недолго.

— Мне нужно быть с ним честной. Настолько честной, насколько я могу. Он понимает.

Ник хмыкает, поворачиваясь так, чтобы я могла добраться до его второй щеки.

— Ему нечего было сказать по этому поводу? Какие-нибудь воспоминания?

— Ничего. — С горечью я вспоминаю слова, слетевшие с его губ, когда он увидел череп Летиции. — Он сказал, что она прекрасна.

Ник смотрит на меня, эти голубые глаза ищут, вторгаются в душу, вычисляют. В конце концов, он фыркает.

— Ты ревнуешь? К черепу.

— Ничего подобного.

— Мне ты можешь не пиздеть, Ласточка. Я тоже младший ребёнок в семье. — Его большой палец поглаживает моё бедро, нежный, успокаивающий жест, и когда он говорит, его голос звучит тихо. — На твоем фоне она была просто тусклой свечой.

Бритва замирает, и я стараюсь — правда, изо всех сил стараюсь — не смотреть ему в глаза. Но у меня не выходит. Это мало что значит. Ник не знал её при жизни и не из тех парней, кто оценил бы её после смерти. Тем не менее, что-то успокаивается у меня внутри, когда я это слышу. Ещё никогда прежде никто не предпочитал меня Летиции Лючии.

Откашлявшись, я возвращаюсь к делу, пытаясь выбросить это из головы.

— Свеча никогда не была тем огнем, о котором я беспокоилась.

Большой палец Ника продолжает двигаться, медленно очерчивая круг на моём бедре.

— Значит, ты знала? Об арсенале Лайонела.

— Конечно, я знала. — Я снова окунаю бритву, возвращаясь к его бакенбардам. — И Летиция знала. — Вдруг я задаюсь вопросом: — А откуда знаешьты? Сомневаюсь, что даже Графы в курсе. Может быть, Перес.

Он глубоко хмыкает в горле.

— У меня свои методы. Но это заставляет меня задуматься, а не она ли...

Я понимаю, когда слова обрываются, а большой палец Ника замирает, что он что-то недоговаривает ради меня. С раздражением я говорю ему:

— Можешь сказать.

Я всё равно уже знаю.

— Летиция, вероятно, и была целью, — говорит он, его взгляд ускользает, когда я поворачиваю его голову. — Тейт была слишком чистой, слишком незначительной фигурой, и если то, что сказал нам Король Баронов, правда... если мы бьемся не в своей весовой категории...