Ник

Я меряю шагами свою комнату неопределенное количество времени, заведенный настолько, что почти готов сорваться и поехать в спортзал. Но если шлюхи на юге узнали о том, что я сделал, то и Мама Би со своими шлюхорезками, вне всяких сомнений, тоже в курсе. Тот прием, который мне оказали в «Убежище», и так был достаточно хуевым, а ведь они даже не преданы Герцогине. Что, блядь, скажут об этом суки из запада?

Не горю желанием это выяснять.

На мгновение я задумываюсь, понимает ли вообще Лавиния, как много людей в этом злоебучем месте на ее стороне. Или, точнее сказать, простоне на моей.

Вот почему, когда час спустя в мою комнату заходит Реми, я сжат, как пружина, настолько, что почти готов наконец дать ему тот бой, о котором он просил.

— Я же говорил тебе, — закипаю я. — Я, блядь, говорил тебе, что это бессмысленно.

Реми закрывает дверь только для того, чтобы достать из кармана маркер и снять колпачок.

— Бро, ты даже не попытался. Чего ты ожидал?

— Могу сказать, чего я не ожидал: того, что ты полезешь к ней с ласками в ту же секунду, как она переступит этот блядский порог, — шиплю я, вышагивая перед ним. — Какого хуя это было? Даже до того, как все пошло по пизде, она едва позволяла мне к себе прикоснуться. А тут пара дней с тобой, и внезапно она — образцовая Герцогиня. Блядь!

Я всаживаю кулак в ближайшую вертикальную поверхность, которой, к моему несчастью, оказывается наружная стена.

Сплошной, мать его, камень.

— Пиздец! — рычу я, тряся ноющей кистью.

Реми цокает языком, поворачиваясь, чтобы прижать маркер к двери.

— Иногда ты ведешь себя как ребенок, Ники.

— Пошел нахуй. — Он прав. Я знаю, что он прав. Просто это ебаноечувство внутри заставляет мои внутренности гореть, как лава. Я не могу подавить его. Не могу найти способ скрыть. Повернувшись к нему, я озвучиваю гнев, который сжигает меня изнутри с того самого момента, как я увидел, как его губы опускаются на ее губы. — Так значит, когда ты пришел за мной в «Убежище», ты благополучно опустил ту деталь, что вы с ней трахаетесь.

— Я с ней не трахаюсь. — Он что-то рисует на моей двери, кончик маркера скользит по поверхности. У него был настоящий бзик насчет того, чтобы ничего не рисовали на башне, но, видимо, двери слишком новые, чтобы он из-за этого парился. — Ты вообще знаешь, в каком состоянии она была, когда Сай привез ее обратно? — Он бросает на меня взгляд через плечо, не давая шанса ответить. — Она не понимала, что реально. Она даже собственное тело больше не ощущала.

Я пялюсь на него.

— Что это вообще значит?

Конечно, я помню, как она выглядела, когда Сай привез ее. Образ Лавинии на том диване, бледной и безжизненной, выжжен на задворках моего сознания последнюю неделю. Сейчас уже легче, раз она только что вошла в Башню и выглядит в миллион раз лучше. Здоровой. Отдохнувшей. Бдительной, сексуальной ипорочной.

Не бывает ни дня, ни минуты, чтобы я не думал, что моя Ласточка — самая сексуальная женщина из всех, кого я знаю.

Он делает жирную, размашистую кривую линию маркером.

— Это значит, что она была лишь наполовину человеком. Ты и Сай — вы не знаете, каково это. А я знаю. — Он склоняет голову, раздумывая, а затем начинает набрасывать контуры лица. — Мы поставили ей капельницу. Она не могла ходить самостоятельно, так что каждые несколько часов нам приходилось водить ее в туалет. Весь день она спала, но даже это давалось с боем. У нее были все эти кошмары. Сонный паралич, как говорит Сай. — Его губы сжимаются в напряженную линию. — Я много читал ей. Сидел с ней. Заботился о коте. Я все пытался заставить ее заговорить о сестре и Тейт, но каждый раз, когда я поднимал эту тему, что-то в ее глазах просто гасло, так что Сай заставил меня прекратить. — Он делает широкую дугу с каждой стороны двери. Волосы. — Но я с ней не трахался.

Какая-то глубокая часть меня расслабляется.

Пока он не добавляет:

— Но я буду. И, вероятно, скоро. Тебе придется найти способ как-то с этим смириться.

От того, что это Реми, все становится во сто крат пиздецки сложнее. Если бы любой другой парень прикоснулся к Лавинии подобным образом, я бы не раздумывая вышиб ему мозги. В его же случае мысль даже не проходит фазу обработки, потому что — что самое бесячее — я люблю и его тоже.

— А Сай? — спрашиваю я, и мой голос звучит грубо, как наждачка. — Он тоже?

Реми пожимает плечами.

— Не думаю, что они трахаются, но они стали... близки.

Я стискиваю зубы.

— Близки к тому, чтобы трахаться?

Он криво усмехается.

— Друг к другу, ебанашка. Бля, Сай был прав насчет тебя. Тебе и правда нужен надзиратель, когда дело касается ее. Посмотри на себя, какой ты, блядь, зацикленный. Тот Ник, которого я знаю, рассмотрел бы ситуацию со всех сторон, а тебя волнует только то, что проникает в ее киску. — Он закатывает глаза, заштриховывая впадины на щеках. — Как я и сказал, мы с Винни потрахаемся. У меня от нее яйца сводит с самого первого дня. Так что, если ты собираешься устроить еще один ебаный ядерный взрыв, скажи мне сейчас.

Я могу лишь надеяться, что он не слышит отчаяния в моем голосе, когда я спрашиваю:

— И это бы тебя остановило?

— Не-а. — Он говорит это прямо, раскрашивая контуры щек. — Но это дало бы мне время все продумать. — Когда я отворачиваюсь, чтобы снова начать мерить шагами комнату, он со вздохом произносит: — Слушай, дело не в тебе. Я не пытаюсь как-то тебя тут подъебать. Я уступал тебе дважды, но между мной и Винни... есть какая-то химия. Я пока точно не знаю, во что это выльется, но подозреваю, что нас ждут одни из лучших оргазмов в нашей жизни.

Я резко разворачиваюсь к нему.

— Завали ебальник, а?

Маркер замирает под носом рисунка.

— Перебор? Да, прости. Я просто хочу убедиться, что ты смиришься с...

— Я не смирюсь, — огрызаюсь я, падая на кровать. Я заставляю себя сделать вдох. Представить это. Подумать о том, как Реми и она двигаются вместе в его кровати. Задаться вопросом, как бы она при этом стонала. Я вбираю это в себя вместе со вдохом, ощущая ослепляющий, жгучий инстинкт рвануть туда и украсть ее, прежде чем он успеет это сделать.

А затем выдыхаю все это наружу.

— Но я справлюсь. — Потому что Реми прав. Мне нужно посмотреть на это со всех ракурсов, а все остальные варианты заканчиваются катастрофой. Я всегда знал, в чем заключается роль Герцогини. Я просил его подождать, пока не получу свое, и он подождал. Это больше, чем дал бы мне любой другой парень в этом городе.

Он отступает назад, и хотя рисунок на моей двери пока лишь отдаленно напоминает лицо, совсем не завершенное, он закрывает маркер и кивает.

— Просто... дай время, чувак. Сай был прав. Ты должен это заслужить.

Я не говорю ему, что уже заслужил. Может, Сай и вломился в особняк и вернул ее, но я был первым, кто ее спас. Я был тем, кто месяцами расставлял все домино. Я дал ей все, что мог. Я дал ей своего брата. Я дал ей своего лучшего друга.

Когда он направляется к выходу, я смотрю на свои сбитые костяшки и говорю:

— Только не здесь. — Подняв на него глаза, я чувствую, что мой голос звучит слишком хрипло, чтобы скрыть мольбу. — Не трахай ее там, где я могу увидеть или услышать. Я не смогу... Я не буду способен... — Мои мышцы сводит судорогой в протесте против всего того, что я хочу сказать.

Но Реми все равно слышит, кладя ладонь мне на плечо.

— Не буду.

Пару добрых часов я позволяю себе ненавидеть его. Но это не закрепляется. Так уж мы устроены. Если уж кому-то суждено это сделать, то мне повезло, что это он, потому что Реми умеет ценить особенные вещи.

Однако от этого не становится легче.

А еще есть мой брат.

Я знаю, что между ней и Реми возникла некая связь, судя по всему, более глубокая, чем я думал, учитывая все эти разговоры о том, как она отговорила его прыгать с колокольни и стала своеобразным якорем в периоды мании. Но Сай? Я почувствовал это в ту же секунду, как они вошли в Башню. Я умею читать людей — это и помогло мне выжить два года на Южной стороне — и сейчас в них безошибочно читается новаянепринужденность. Это фамильярность, которой я не ожидал: наблюдать, как они двигаются синхронно, даже не глядя друг на друга. Такое приходит только после очень, очень тесного контакта. Первые две недели здесь он провел ненавидя ее до глубины души, а теперь мой сексуально подавленный, одержимый яростью брат вдруг стал ее защищать? Что ж, спасение искалеченных отпрысков богатых и влиятельных людей — это, как бы, его фишка.