Я кладу руку поверх его ладони.

— Только не вздумай обдолбаться и оставить меня разбираться со всем этим в одиночку.

Он награждает меня долгим, раздраженным взглядом, но когда я лишь свирепо смотрю в ответ, он закатывает глаза.

— Ладно, — цедит он сквозь зубы, запихивая их обратно в карман. — Но это значит, что тебе придется поддерживать во мне равновесие всю ночь. — Его взгляд падает на столик на другом конце зала. Даже с ухоженной бородой и темными волосами перепутать отца Реми невозможно. Зеленые глаза, седина на висках, дорогая мужская одежда. Гены — сильная штука.

Перед ним, разложенные на столе, лежат четыре телефона. Все они выглядят немного по-разному: один в красном чехле, другой в белом, один в серебристом, один в черном.

Мужчины Мэддокс и их цвета...

Реми прослеживает мой взгляд, презрительно фыркая.

— Да, теперь ты можешь догадаться, от кого я унаследовал свое компульсивное поведение, правда? Этому человеку нужно быть на связи двадцать четыре на семь, по нескольким линиям. Не дай бог он оставит телефон в кармане или, что еще хуже, дома. — Он бросает на меня страдальческий взгляд. — Так что не жди больше, чем половину его внимания.

Я осознаю это и киваю.

— Принято к сведению.

— Полагаю, нам нужно покончить с этим. — Сплетя наши пальцы, он ведет нас к столу, где его отец уже потягивает напиток. За столом всего один свободный стул.

— Пап, — говорит Реми, его пальцы рефлекторно сжимают мои.

При нашем приближении он сидел жестко как статуя, и когда мы останавливаемся перед ним, я могу рассмотреть его получше. Его глаза более темного зеленого оттенка, чем у Реми. Скорее карие, на самом деле. И направлены они прямо на мои сиськи.

— Ремингтон, — отвечает он, его взгляд перебегает с сына на меня, а затем вниз на телефоны. Теперь я это вижу. Компульсивность. То, как его глаза пробегают по каждому черному экрану, прежде чем вернуться к нам. — Я не знал, что ты приведешь... — Я буквально вижу, как он редактирует слова в своей голове. —...подругу.

— Ну, — Реми поглаживает мою поясницу, — ты никогда не говорил, что мне нельзя.

Его отец мгновенно подзывает официанта, и после напряженной минуты неловкого молчания и стояния мужчина возвращается с еще одним стулом, втискивая его рядом с тем, что предназначался Реми.

— Это Лавиния, — говорит Реми, удивляя меня тем, что отодвигает для меня стул. Я принимаю это, медленно садясь, борясь с желанием сбежать. — Она Герцогиня.

Если бы глаза его отца не были прикованы к одному из его телефонов — тому, что в глянцевом багрово-красном чехле — я думаю, он бы закатил их при упоминании титула.

— Разумеется. Я должен был догадаться.

Мои мышцы напрягаются от скрытого подтекста, который должен был передать этот ответ.

Реми садится рядом со мной, закидывая свою длинную руку мне на плечи. Снова его отец делает знак официанту. И как и в прошлый раз, ему требуется всего пара минут, чтобы вернуться с тремя напитками. Меня не должно удивлять отсутствие права выбора, но я всё еще под впечатлением от того похода по магазинам, и внезапно понимаю, что не желаю, чтобы мне указывали, что есть или пить. Уж точно не еще одному напыщенному мужику.

Реми же, напротив, смотрит на бокал как на воду в пустыне, сразу же поднося его ко рту. Я пронзаю его взглядом. Он морщится, но делает лишь маленький, размеренный глоток. Под столом я сжимаю его бедро.

Его отец начинает:

— Обычно я бы поприветствовал мысль о том, что ты привел девушку, но сегодня я планировал обсудить твое лечение. — Он откидывается на спинку стула. — Я не уверен, что это подходящая тема для обсуждения в присутствии твоей...подруги.

Возможно, шампанское уже ударило мне в голову, потому что слова срываются с моих губ еще до того, как я успеваю осознать это.

— ЕгоГерцогини.

Его отец бросает на меня злобный взгляд.

— Мне плевать, даже если ты хочешь называть себя королевой Англии. Это личное. — Мистер Мэддокс меньше ростом, чем его сын, но по тому, как он держится, этого не скажешь. Отчужденный, уверенный, с этим специфическим выступом подбородка, который, кажется, предпочитают все могущественные люди в этом городе.

— Всё, что ты скажешь мне, ты можешь сказать и в присутствии Винни. — Реми убирает мою руку со своего бедра и поднимает ее, целуя костяшки моих пальцев. — Вообще-то, это благодаря ей у меня случился прорыв.

— Прорыв. — Мистер Мэддокс смеется. — Это так ты называешь свою истерику в офисе доктора Уэзерби?

— Ты имеешь в виду доктора, с которой ты в сговоре? — спрашивает он, холодно улыбаясь. — Я знаю, что ты подкупил ее, чтобы манипулировать моей терапией.

— Это твоя новая фиксация, Ремингтон? — Его отец выглядит невозмутимым от обвинения, потянувшись, чтобы поправить ряд своих телефонов, прежде чем податься вперед и впиться в Реми снисходительным взглядом. — Я плачу еегонорар, причем немалый, потому что именно столько стоит привести твои мозги в порядок.

Реми качает головой.

— Брось этот спектакль, пап. Я знаю, что случилось в больнице Святой Марии.

Его брови ползут вверх.

— Да неужели? Я бы с удовольствием послушал. Никто не хотел мне ничего рассказывать. — Услышав издевательский смешок Реми, его отец откидывается назад, хмурясь. — Не знаю, какую сказку ты там себе напридумывал, но мои воспоминания предельно ясны. У моего сына были проблемы, и я хотел, чтобы он получил лучший из доступных уходов. Разве это преступление?

— Не делай этого. — Кулаки Реми сжимаются так сильно, что я еле сдерживаю гримасу боли, ведь мои пальцы всё еще переплетены с его. — Не переворачивай всё с ног на голову.

— А что я переворачиваю? — Он поднимает руки, и в его глазах читается неизбежная усталость. — Ты всегда так делаешь, Реми. Цепляешься за какое-то абсурдное подозрение и раздуваешь его в своем воображении, пока оно не сводит тебя с ума. Именно поэтому тебе нужно посещать Уэзерби.

Ноздри Реми раздуваются.

— Ты велел ей не позволять мне говорить о Тейт.

— Зачем мне это делать? — спрашивает он, удивительно убедительно изображая недоумение. Даже несмотря на то, что снова поглядывает на свои телефоны. — Какая мне могла бы быть выгода платить кому-то, чтобы тот мешал тебе говорить о проблемной, одинокой уличной оборванке, которая покончила с собой?

— Не смей так о ней говорить! — огрызается Реми.

Его отец бросает на меня взгляд, словно желая убедиться, что я наблюдаю за спектаклем.

— А теперь кто кому мешает говорить о бедной девочке? Потому что, если ты хочешь поговорить о ней, мы можем хотя бы быть честными. Смерть Татум была трагедией. Но она крутилась вокруг тебя и твоих друзей только потому, что была пиявкой, и в глубине души ты всегда это знал. — Его глаза скользят по мне, а затем сужаются, уставившись на сына. — И она больше не имеет значения, Ремингтон. Она мертва. О чем тут еще говорить?

Я жду взрыва. Что Реми вскочит со своего места и устроит скандал. Я сама готова вскочить со своего места и устроить его, но Реми наклоняется вперед и говорит низким, ровным голосом.

— Ты прав. Она мертва, но она уж точно, блять, не покончила с собой.

— Вот опять, — говорит он, потянувшись к своему бокалу, — новые иллюзии. Вот за что я плачу Уэзерби сумасшедшие деньги — чтобы положить этому конец.

— Это не ебаная иллюзия. Это воспоминание, — шипит Реми, а когда его отец снова опускает взгляд, повышает голос: — Перестань смотреть на эти проклятые телефоны! Ты знаешь, что я видел в ту ночь... что спровоцировало мой срыв... и именно поэтому ты меня запер. Ты боялся, что я буду с этим связан, и что еще хуже, это вызовет скандал. Это всё, что тебя волнует. Имидж и престиж. И похуй, что мою лучшую подругу убили на моих глазах!

Последняя фраза звучит громко, возвышаясь над гулом голосов. Зал затихает, взгляды обращаются в нашу сторону.

Глаза мистера Мэддокса вспыхивают жаром.

— Не смей, — шепчет он рубленым голосом, — устраивать здесь сцены!