Я моргаю и возвращаюсь мыслями в то время, что было «до».

До запада, где от меня требовалось одеваться как шлюхорезка.

До юга, где я должна была носить то, что дадут, и чертовски бережно к этому относиться, потому что ничего другого мне не светило.

Но всё не так просто.

На севере я всю старшую школу ходила в униформе, а дома мне хватало джинсов и пары футболок или повседневных вещей. Наверняка ведь было время, когда я видела что-то — на вешалке, на ком-то другом, в рекламе — и думала, что хочу это. Но я не могу вспомнить. Даже если бы и могла, возможно, я уже совсем другой человек. Какая двадцатилетняя девушка всё ещё жаждет того, что ей нравилось в пятнадцать?

Я смотрю в темно-карие глаза Джейд, и в животе нарастает паника, когда я признаю правду:

— Я понятия не имею, что мне нравится. Я… я не уверена, что меня вообще кто-то об этом спрашивал.

Между нами что-то промелькнуло — не такое родственное, как то, что связывает её с Реми, но всё же что-то значимое. Связь. Она кивает, и её взгляд проясняется, словно она видит меня впервые:

— Значит, он привел тебя в правильное место. Я понимаю это лучше, чем ты думаешь

Два часа спустя мы выбрали три платья, четыре пары джинсов, бесчисленное количество топов в темных, смелых тонах, три пары обуви, две юбки и кружевной набор бюстгальтеров и трусиков.

Реми лично контролировал последнее.

Во время смены одежды, подгонки размеров и примерки обуви Джейд не спрашивает о желтеющем синяке на моем бедре или о том, почему мои ребра так заметны. Но она развлекает меня историями о себе. О том, как отец заставил ее пойти на борьбу, хотя всё, чего она хотела, — это заниматься искусством. Она свободно говорит о причине, по которой попала в больницу — пожизненная борьба с депрессией и годы гендерной дисфории. Только когда она получила помощь, она в конце концов приняла решение совершить переход, и все наладилось.

— Это все еще борьба, — признает она, посылая мне солнечную улыбку. — Но я наконец-то чувствую себя свободной.

Свободной.

Ага. А я нет. Пока еще нет.

— На самом деле у Реми тогда был жесткий маниакальный эпизод. — Она прячет бирку под ткань, посмеиваясь. — Он устроил мне вечеринку в честь дня рождения, в комплекте с одним из этих рулетов в пластиковой упаковке и зубочисткой, воткнутой в центр. Мы, конечно, не могли его поджечь, но все равно это была очень сложная затея для тусовки в 2 часа ночи в Святой Марии... — Ее улыбка смягчается. — А потом он помог мне выбрать имя.

— Правда? — спрашиваю я, оглядываясь на него. Он перебирает кучу одежды, сваленную на прилавке.

— Я годами мечтала стать какой-нибудь Мэллори или Ариэль, но он предложил Джейд (нефрит). Сказал, что это подходит к моей ауре... что это окружит меня защитой.

— Это определенно очень в его духе.

Мы переглядываемся, и она усмехается:

— Знаю. Он бывает таким пафосным пиздоболом, да?

— Практически без остановки, — и всё же я не могу не согласиться. — Но у него есть этот дар, понимаешь? Умение преподнести всё так, чтобы это звучало и ощущалось как нечто особенное.

— Вот именно это я и имею в виду. — Она заминается, и её лицо становится необычайно серьезным. — Знаешь, я рада, что рядом с ним есть кто-то, кто способен ценить это, не бросаясь в омут с головой. Я всегда за него немного переживала. Реми потрясающий парень, не пойми меня неправильно. Он уникальный — полагаю, поэтому я и захотела заполучить его в свою «коллекцию». — Она криво усмехается. — Но я всегда знала, что справиться с его вечными качелями от эйфории до дна сможет только по-настоящему особенная женщина. Ему повезло с тобой.

Я цепенею, полностью намереваясь исправить то, что явно является огромным недоразумением, но тут он вдруг подходит вразвалочку, на его пальце висят полоски черного кружева, и он вежливо оттаскивает меня от нее.

— Надень это сегодня вечером.

Мое сердце и... ну, давайте смотреть правде в глаза, киска, пульсируют от намека.

— Хорошо.

— Давай, — он падает на стул прямо в примерочной. — Примерь их для меня.

Он задергивает занавеску, отгораживаясь от остального бутика. Чувствуя жар его глаз на своей коже, я приподнимаю футболку и снимаю бюстгальтер, затем стягиваю джинсы, скидывая их вместе с обувью. Его глаза метнулись к звезде, когда я опускаю хлопковые трусики, которые сейчас на мне, затем к моим сиськам и ниже.

Я даже не задумываюсь о том, чтобы быть обнаженной перед ним. Реми видел каждый дюйм моего тела в горячем свете лампы своего тату-стола, от тонкой кожи моего горла до костлявых лодыжек.

Он встает, подавая мне бюстгальтер, и затем наблюдает за мной своими пронзительными зелеными глазами, пока я его надеваю. Его пальцы оставляют огненный след, задевая мою кожу, когда он помогает мне с застежкой. Подушечки его пальцев шершавые, они пробегают вниз по моему позвоночнику к изгибу над задницей, и я, завороженная, смотрю, как его глаза следят за ними.

— У тебя здесь две маленькие ямочки, — шепчет он, надавливая пальцами. — Ты знала об этом?

У меня перехватывает дыхание. Было бы легко списать это на мои ночи с Саем, но это было бы нечестно. По правде говоря, Реми привлек мое внимание с того самого первого раза, когда он рисовал на мне в башне. Его тело и то, как оно двигается. То, как его глаза буквально прожигают меня. Изменяющиеся чернила на его мышцах. Даже его волосы — то, как они почему-то соответствуют его настроению: то неряшливые, то зачесанные назад.

Но главное — это то, как он ко мне прикасается.

Возможно, должно иметь значение то, что это не по-настоящему. Что это только потому, что он думает, будто у меня есть какой-то ключ к тому, что случилось с ним и Тейт той странной ночью два года назад. Но в моменты вроде этого все это совершенно не важно.

Потому что Реми прикасается ко мне так, будто я драгоценность.

Важна.

Особенная.

И от этого ягорю желанием к нему.

Наши глаза встречаются в зеркале, и я вижу в них то же самое ответное стремление. Оно так же глубоко, как и моё, переплетено с чем-то тёмным и невыразимым. Когда он разворачивает меня, ощущая жар его ладоней на своих плечах, мне кажется, я чувствую, как этот импульс проходит сквозь него; его челюсти сжимаются, когда он опускается на колени.

Разорвав зрительный контакт, он проводит ладонью вниз по моему бедру, под колено, останавливаясь на незаконченной гадюке, вытатуированной на икре. На мгновение я задумываюсь, может ли он учуять запах, увидеть, почувствовать, насколько я мокрая.

— Подними ногу, — говорит он голосом настолько низким и грубым, что он отдается в самом моем нутре. Когда я выполняю просьбу, он раздвигает трусики, направляя одну ногу за другой в отверстия для ног. Он медленно скользит ими вверх по моим ногам, провожая подъем взглядом, и я теряюсь в том, насколько благоговейно это ощущается, мои легкие сжимаются вокруг нуждающегося стона.

Он останавливается за мгновение до того, как натянуть их на мои бедра, и я поддаюсь инстинкту зарыться пальцами в его волосы, сжимая в кулаках белые, светлые пряди. Он поднимает на меня глаза, ухмылка играет на его губах, когда он подается вперед, чтобы запечатлеть медленный, горячий поцелуй на звезде у меня на бедре.

Без предупреждения он просовывает пальцы мне между ног.

Мои колени почти подкашиваются, когда он скользит в мои складки, вторгаясь, предъявляя права, владея. Когда он внезапно замирает, я точно знаю почему, но выражение его лица, когда я с трудом приоткрываю глаза, заставляет меня содрогнуться.

Его рот приоткрыт, нижняя губа блестит, как будто он был на полпути к тому, чтобы ее облизать, иего глаза.

Черт возьми, его глаза расширены от шока и горячи, как лава.

— Боже, Винни. — Его лоб морщится от желания, когда он отводит палец назад, только чтобы глубже погрузиться в мою скользкую влагу. Тем временем его другая рука судорожно шарит в поисках ширинки, расстегивая пуговицу и опуская молнию.