Но меня это тревожит.

Когда я оборачиваюсь, Ник уже забирается в кровать, оставив для меня свободное место с краю. Бросив на демоническую девушку-змею последний взгляд, я выключаю свет и присоединяюсь к нему, осторожно опускаясь на матрас и забираясь под простыни.

Мы долго лежим на спине в тишине. Трудно не вспоминать прошлый раз, когда я была в этой кровати: привязанная, выплакивающая душу на эти простыни. Это заставляет меня напрягаться, сохранять чрезмерную бдительность, вздрагивая от малейшего шороха на другой стороне кровати.

Наконец Ник вздыхает.

— Ты не обязана спать здесь.

— Я знаю.

Снова шорох, затем он замирает, его голос звучит тихо и подавленно.

— Ты никогда меня не простишь, правда?

Повернувшись, я пытаюсь разглядеть его выражение лица в темноте. Рука, ближайшая ко мне, заложена за голову, он неотрывно смотрит в потолок. Я спала с Ником всего несколько раз — достаточно, чтобы понять, что эта скованность для него неестественна.

Я отвечаю честно.

— Я не знаю. — Половина меня чувствует, что могла бы, но другая половина все еще до ужаса боится ему доверять. Сохранится ли его новое отношение навсегда? Или тот человек, который так безжалостно, так эгоистично причинил мне боль, все еще там? — Я знаю, что ты стараешься, — предлагаю я, чтобы он хотя бы это знал.

Между мной и Ником всегда существовал баланс, и он вращается так же, как шестеренки в часах наверху — непрерывно.

Ты делаешь мне больно, я делаю больно тебе.

Но, возможно, это может распространиться за пределы тех страданий, которые мы передаем друг другу взад-вперед, словно долги и выплаты.

Может быть, я тоже могу немного постараться.

На этот раз вздрагивает Ник — его тело дергается от удивления, когда я прижимаюсь к нему, положив щеку ему на грудь. Он теплый, твердый и крепкий — такой же надежный, как его брат. Мои колени ударяются о его ногу, и я нерешительно переплетаю свою ногу с его, чувствуя, как жесткие волосы на его голенях царапают мою икру.

Мышцы под моей щекой приходят в движение, когда он меняет положение руки, вытаскивая ее из-под головы, чтобы обнять меня за плечи. Это медленное, пробное прикосновение, словно он ждет, что я отреагирую плохо. Когда я этого не делаю, а наоборот, прижимаюсь к его боку, он обхватывает пальцами мою руку выше локтя, нежно поглаживая ладонью кожу.

Я не вижу, как он поворачивается, чтобы поцеловать меня в макушку, но чувствую это — давление, тепло, то, как расширяется его грудь, когда он задерживается, вдыхая запах моих волос.

Когда он вздыхает, его тело расслабляется, отпуская напряжение.

Сон приходит легче, чем я ожидала.

Я нахожу дневник только после того, как мы возвращаемся с занятий, вымотанные из-за нехватки сна. Ник говорит мне, что его отец звонил сказать, что Сай временно вернулся домой, чтобы «привести мысли в порядок». Я не знаю точно, что это значит, но я рада небольшой передышке. Я не уверена, что чувствую к Саю сейчас, или что почувствую, когда он вернется. Я слишком занята тем, что пытаюсь исцелить свое тело после того, как по мне словно проехался товарный поезд.

Но когда я захожу в его комнату, чтобы взять вещи для душа, я нахожу его. Он лежит на моей подушке.

Запретный плод.

Я долго смотрю на него, грызя ноготь на большом пальце, обдумывая. Неделями я наблюдала, как Сай пишет в нем, отчаянно желая хоть одним глазком заглянуть внутрь, и теперь он просто... здесь.

Подношение.

Сев на край кровати, я кладу его на колени, проводя большим пальцем по потертой коже. Открывать обложку кажется неправильным, словно это насилие.

«Саймон Перилини, — гласит надпись. — Исследование человеческого поведения».

Перевернув страницу, я вижу грубо нарисованное цветовое колесо. Зеленый, красный, синий, оранжевый, желтый, черный. В каждом секторе колеса — слова. Красный — насилие, энергия, хаос, перегрузка. Желтый — горе, грусть, боль (эмоциональная), смерть. Синий — спокойствие, комфорт, доверие, доброта. Оранжевый — предательство, ложь, обман. Фиолетовый — похоть, но рядом есть приписка: Боль (физическая)? Зеленый — болезнь, белый — здоровье, обновление, ясность. И черный...

Сожаление, возмездие.

Черный означает «прости».

Это Реми — его шифр, его цвета. Выпрямившись, я перелистываю на следующую страницу, озаглавленную «Проверка связи», где представлена шкала от одного до десяти, о которой Реми рассказывал мне в первую ночь после моего возвращения. Пролистывая страницы, я понимаю, что здесьвсе о Реми. Ближе к концу, на странице, датированной тремя месяцами ранее, есть такая запись:

Р: Цикличность со среды. Отказывается от лекарств. Сильное отторжение желтого сегодня. Сенсорная проблема? Субъект не идет на контакт.

Они все такие.

По крайней мере, были.

До 27 сентября.

Л: Обезвожена после длительного заточения. Демонстрирует диссоциацию. Субъект приходит в сознание лишь периодически. Травмы включают...

Я переворачиваю страницу и вижу запись, сделанную двумя днями позже.

Л: Сегодня субъект более активен. Сон улучшается. Я переворачивал ее на бок по ночам, так как положение на спине, по-видимому, делает ее наиболее уязвимой к сонной параличу. Аппетита не высказывает, но ест, когда ей предлагают. Выражает глубокую обеспокоенность своим тупым злоебучим котом, которого я ПОКОРМИЛ.

Смех вырывается неожиданно, и я поджимаю под себя ноги, жадно поглощая каждое слово. Дневник толстый, записи ведутся на два года назад, но мне хватило бы и одной ночи, чтобы проглотить его, пролетая по страницам, впитывая каждый штрих ручки в свой разум.

Закрыв дневник, я прячу его под подушку.

Это не то, что хочется вдохнуть за один раз. Я хочу насладиться им, уделить каждой странице то внимание, которого она заслуживает. И все же трудно просто взять вещи и уйти, оставив здесь эту сокровищницу знаний не только о Реми, но и о самом Сае.

Завтра.

Завтра я прочитаю еще одну страницу.

Испытательный срок заставляет нас остаться дома во время Пятничной Ярости, но, судя по тому, что рассказывает Верити по телефону, это к лучшему.

Брюс проиграл Ларсу, одному из двух оставшихся Графов. Братство, вероятно, сходит с ума. Сегодня не будет вечеринки победителей. Не будет празднования. Никакого победителя. Никаких трофеев. Это первый бой в учебном году, в котором ДКС не выиграли главный матч вечера, и, если я должна угадать, мой отец безумно доволен.

Раздраженная этой мыслью, я провожу пару часов на часовой башне, пытаясь понять, что я упускаю, почему я не могу заставить этого ебаного доисторического зверя работать. Я переделывала и переделывала все заново, но механизм никак не зацепляется, и это совершенно не улучшает мое настроение.

Единственное, что помогает — это прочитать еще одну страницу.

Эта — годовой давности.

Р: Плохой аппетит. Не выспался. Сегодня субъект легко выходит из себя, но я не согласен с диагнозом расстройства настроения. Рисовал много оранжевого после сеанса с врачом. Подозреваю, что ему кто-то солгал, но он об этом не говорит. Вероятно, его отец. Р всегда проявлял глубокую неприязнь к нечестности. Он классифицирует это как нелояльность, но, по моим собственным наблюдениям, это скорее фобия абдуктивных рассуждений. Р склонен к катастрофизации и заблуждениям. Не имея всех фактов, его разум пытается заполнить пробелы, которые часто оказываются негативными и грандиозными. Сегодня буду следить за ним повнимательнее.

Запись, которую я читаю в субботу, свернувшись калачиком на кровати Сая после одиночной пробежки по востоку, сделана девять месяцев назад:

Р: Лишен сна. Без аппетита, но активен. Субъект снова ищет стимуляторы. Половой акт с несколькими женщинами в течение недели и возросшее желание тренироваться со мной. Подозреваю, что он гонится за эндорфинами, что объясняет татуировку, которую он начал бить у себя на ребрах. Выбранный дизайн (клоун, курящий косяк) не имеет ни эмоциональной, ни творческой значимости.