Когда её глаза распахиваются, я всё ещё зациклен на синяках, в раздумьях. Вечно думаю. Вот чего они с Саем не понимают в наркотиках. Они позволяют мне поглотить это всё. Когда я под кайфом, мысли становятся больше похожи на библиотеку и меньше — на торнадо. Я могу позволить каждой идее прийти и уйти, бережно пряча её, как только появляется следующая. Я знаю, что это нехорошо и вредно для здоровья, но, чёрт возьми. Разве это справедливо — пичкать меня тремя таблетками каждый божий день, но при этом заявлять, что мне нельзя ту единственную, которую я хочу?

— Который час? — хрипит она, поворачивая голову в поисках часов.

— У меня здесь нет часов, — говорю я ей. — Время — это просто обратный отсчёт до дел, которыми я не хочу заниматься. — Всё самое весёлое происходит спонтанно, без нужды в измерениях или приборах. Подперев кулаком висок, я вдавливаю большой палец в желтеющую кожу. — Было больно? — Её глаза всё ещё опухшие и красные после вчерашней истерики, и она смотрит на меня мутным взглядом, растерянно моргая. — Я сделал тебе больно? — уточняю я, переводя взгляд на синяк на её бедре. Он находится почти прямо над татуировкой, которую я там набил — семь лучей и их галактика разлагающейся крови.

Её взгляд следует за моим, и она сглатывает.

— Не в том смысле.

Я не прошу прощения, потому что не уверен, что сожалею.

Вместо этого я наклоняюсь, чтобы прижаться губами к желтеющим пятнам, и объясняю:

— Ты мне солгала. Я должен был показать тебе, что теперь ты слишком близко, чтобы так делать. Я предупреждал тебя в ту ночь на скалах, что это сделает тебя моей. — Когда я поднимаю взгляд, она смотрит на меня, широко распахнув глаза, настороженно. — Не просто моей Герцогиней или постоянным трахом. Я впустил тебя. Ты ведь это понимаешь? Я открыл тебе душу, Винни. Знаю, она уродлива... может, для тебя это вообще ничего не значит, но...

— Значит, — возражает она, нахмурившись. Её пальцы неуверенно зарываются в мои волосы, и мои глаза закрываются от этого ощущения. — Я просто пытаюсь позаботиться об этом, — шепчет она, и её голос хриплый, как гравий.

Я подаюсь навстречу её руке, наслаждаясь прикосновением её пальцев к коже головы.

— Я хочу сделать тебе татуировку на этой неделе.

Именно об этом я думал всё утро, ещё до того, как проснулся Сай. Я смотрел на всю эту кожу и аж весь чесался нахрен от желания покрыть каждый дюйм. Я не чувствовал ничего подобного с тех пор, как Ники сделал свою первую татуху, и никогда в жизни не испытывал этого с девушкой. Даже с Тейт.

Её пальцы замирают в своём ленивом почёсывании, но лишь на секунду. Она знает, что я не прошу разрешения, но всё равно даёт его.

— Хорошо.

Распирающее чувство в груди становится почти невыносимым. Это слишком сложно назвать волнением, хотя это близко к истине. Этот зудящий, беспокойный, нетерпеливый порыв начать настолько силён, что я не могу удержаться и начинаю ерзать, перебирая резинку её трусиков. Чёрное кружево.

— Что ты хочешь?

Её брови сходятся на переносице.

— В каком смысле?

— Для своей татуировки. — Мой член стоял с тех самых пор, как она скользнула под моё одеяло, и я не раздумывая нависаю над ней. — Что ты хочешь?

Её бёдра раздвигаются, позволяя мне потереться о её кружевные трусики.

— Я не знаю, — нахмурившись, говорит она. — Я никогда не знаю.

В её глазах мелькает жёлтая охра, которая заставляет мои бёдра замереть, это та пустая глубина холода, которую я видел в ней прошлой ночью и которая всё ещё не исчезла до конца. Я пытаюсь прогнать её своими губами, наклоняясь, чтобы поцеловать её. Её руки скользят вверх по моим рёбрам, так нежно, что становится щекотно, но даже несмотря на то, что она открывает мне своё тело — раздвигая бёдра для моих бёдер, приоткрывая губы для моего языка — этого недостаточно.

— Что случилось прошлой ночью, Винни?

Искра вожделения в её глазах угасает. Я смахиваю волосы с её щеки и смотрю, как она делает выбор. Сказать мне или нет?

— Ты был прав, — произносит она, её шёпот тёплый и влажный на моих губах. — Летиция мертва.

Я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на неё. Странно. Я так сильно хотел, чтобы Винни приняла это, но теперь, когда я это вижу, мне хочется просто стереть безысходность из её глаз.

— Мы не знаем наверняка. Она всё ещё могла бы...

Она отталкивает меня.

На полном серьезе.

Она сжимает бёдра и делает это резкое, выворачивающее движение тазом, и вот, я уже неожиданно лежу на спине и смотрю, как она вылезает из постели.

Какого хрена?

— Можно я тебе кое-что покажу? — спрашивает она, втискивая ноги в штанины джинсов.

Я смотрю на неё, разинув рот, пока она натягивает мою рубашку через голову, всё ещё выбитый из колеи. Может, я и не такой здоровяк, как Сай или вроде того, но твою мать. Она только что, блядь, швыранула меня как пушинку. Мой член в замешательстве слегка дергается.

— Э-э, ладно.

Она ждет, наблюдая за тем, как я влезаю в боксеры, грустно сжав свой член, прежде чем запереть его в джинсах. Я не уверен, чего ожидать, когда она вытаскивает меня из моей комнаты к двери, вниз по лестнице, ведущей в комнату для вечеринок, но наблюдать за тем, как она ощупывает каменную стену прямо внутри главной лестничной клетки — это точно не входило в мои предположения.

— Что ты ищешь? — спрашиваю я, дрожа, сожалея, что тоже не накинул рубашку.

Её взгляд отстраненный, но сосредоточенный, кончики пальцев ощупывают всю стену.

— Он сказал, что это будет здесь, — бормочет она, поворачиваясь к противоположной стене и пробуя там. Вскоре её пальцы за что-то цепляются, её тело приходит в движение, она вытаскивает камень, а затем и соседний. Должно быть, это какая-то щель, которую нашёл Ник, вероятно, о ней ему рассказали за пивом в подвале родителей его папа или батя, травя байки о днях своей славы.

Она вытаскивает комок потертой ткани и поворачивается ко мне.

— Это Летиция, — говорит она, откидывая ткань, чтобы открыть череп.

В прошлом году у моего класса по анатомическому рисунку был договор с научным факультетом, по которому мы могли изучать их новые партии образцов. Это был мой любимый предмет — единственный, который я посещал без прогулов. Черепа, да, а ещё бедренные кости и лопатки, пястные кости, которые ещё не были собраны в форму кисти, органы в формальдегиде, зародыши животных и уродства. Один из тех рисунков стал источником вдохновения для татуировки на моём предплечье: двуглавый медвежонок. Сай и Ник. Мои, блядь, идеальные маленькие уродства.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы рассмотреть поближе, приоткрыв рот от восхищения.

— Откуда ты знаешь?

Лавиния просто отвечает: «Я знаю», и я её понимаю. Снимите кожу и плоть, мышцы и вены, и, держу пари, я бы смог узнать Ники и Сая.

Я протягиваю руку, ладонь зависает над скулой, но не касается её.

— Она прекрасна, — выдыхаю я, мои глаза скользят по изгибам и впадинам, углам и линиям. Мне хочется её нарисовать, сопоставить с тем видением, которое было у меня в голове всё это время. Прекрасная мёртвая девушка.

Когда я поднимаю взгляд на холодные, серые глаза Винни, я вижу в них боль.

«Это не та рана, которую можно увидеть...»

Поэтому я просто прикасаюсь к ней, моя ладонь скользит вверх по задней поверхности её бедра.

— Почти такая же прекрасная, как и ты, — добавляю я, потому что это правда.

Я не хочу рисовать Винни. Я хочу рисовать на ней... в ней. Я хочу превратить её в частичку самого себя. Выражение её лица дрогнуло, что-то отпало. Я не уверен, что именно, но это оставило её без этой стальной брони, придало её взгляду уязвимость. Интересно, понимает ли это Ник.

Выбери Винни вместо кого-то другого, и она у тебя в кулаке.

— Где ты её нашла? — спрашиваю я. Если тело Летиции было найдено, возможно, есть улики, способ выследить того, кто был с нами на скалах в ту ночь.

Но лицо Винни вытягивается.

— Реми... — Она качает головой, губы складываются для слов, которые так и не слетают с них. — Пожалуйста, не заставляй меня снова лгать тебе.