Я сдерживаю усмешку, потому что вид этого красивого, неповоротливого зверя, краснеющего от смущения из-за всего, что хоть отдаленно связано с сексом, не перестает быть забавным. Более мрачная правда заключается в том, что в ту самую минуту, когда мой отец передал меня Дэниелу Пэйну, я знала, что большой частью цели моей жизни будет ублажение мужчин. С годами у меня было много свободного времени, чтобы обдумать, что это может за собой повлечь. При каждом стуке в дверь мотеля, при каждом шаге по ступенькам в подвал я морально готовилась к этому, уверенная, что настало время оправдать свою «ценность». Я представляла себе наихудшие из возможных сценариев. Старые, богатые, чудовищные мужчины, заставляющие меня встать на колени. Боль. Деградация. Насилие. Унижение.

Я не ожидала того, что произойдет между мной и Герцогами. Ну, по крайней мере, с двумя из них, потому что Ник, безусловно, оправдал все худшие ожидания. Но Реми и даже Сай?

Все не так уж плохо.

Новое крошечное, но назойливое беспокойство на задворках сознания вспыхивает с новой силой: а вдруг Сай все это время был прав на мой счет? Меня забрали и присвоили, и я нашла удовольствие в тех же самых руках, что оставляли на мне синяки, так что, возможно, я действительно просто шлюха.

Потому что уже несколько дней я пиздец как возбуждена.

— Я пойду проверю Маму Би и удостоверюсь, что все готово для предварительного боя, — говорит Сай, теребя подол своей рубашки. Сай обычно очень опрятный засранец, поэтому я интуитивно поняла: когда он носит рубашку навыпуск, это попытка скрыть монстра в штанах. Прежде чем раствориться в растущей толпе, он встречается взглядом с Реми, и они оба приподнимают подбородки — между ними происходит безмолвный разговор. Я умею его читать, и он означает: «Следи за ней».

Не могу понять, волнуются ли ониза меня илииз-за меня.

Чего они не понимают, так это того, что впервые в жизни я не чувствую желания сбежать. Я еще не решила, кем это меня делает. Слабой, потому что легла на спину и приняла дерьмовые карты, которые сдала мне судьба? Или это сила — копаться и находить те стороны роли Герцогини, которые могут сработать мне на пользу?

Я не знаю.

Когда я вернулась домой после урока прошлой ночью, я пошла в комнату Реми и смотрела, как он рисует. Это был небольшой холст, но по нему этого нельзя было сказать — он был неистовым, покрытым черным и красным пигментом, и его глаза едва следили за мной, пока я забиралась под его простыни и клала голову на его подушку. Я смотрела, как он двигается, и позволяла его энергии питать меня, строить меня, формировать меня.

По большей части, я просто чувствую себя готовой.

Реми смотрит на меня и делает двойной моргающий взгляд, его брови сходятся на переносице.

— Ты стала темно-фиолетовой. — Его пальцы призрачно касаются моего лица. — К чему весь этот аметист, красавица?

В последние пару ночей в нем кипит энергия, которая мне не нравится. Зрачки большие и черные, он слишком дерганый, отвлекается легче обычного. Даже сейчас он держит маркер в зубах, рассеянно покусывая колпачок, его челюсть сжимается и напрягается.

Он под кайфом.

— Я не фиолетовая, — говорю я ему, не совсем понимая, что это значит, но ненавидя то, как тонко он стал чувствовать смену моих эмоций. Мне нужно многое скрывать, и чем больше Реми концентрируется на мне, тем сложнее это становится. Поэтому я плавно лгу: — Просто там шумно, а я не привыкла ко всему этому хаосу. — Я тереблю оборки на своей рубашке. — Или ко всему этому вниманию.

— Сай бы назвал это классическим синдромом второго ребенка или типа того, — говорит он, выгибая бровь. Если не считать рваных джинсов, которые идеально сидят на каждой части его нижней половины тела, на нем черная рубашка на пуговицах с закатанными рукавами и ботинки, которые он получил от Джейд.

— В моей домашней жизни не было ничего «классического», — возражаю я, но, вероятно, он не так уж и неправ. Меня учили быть невидимой, тихой, незаметной и неслышной — чтобы дать Летиции место для сияния. Это не то, что подготовило бы меня к роли Герцогини.

Он кладет руку чуть выше V-образного выреза моего декольте, плотно прижимая ладонь к коже.

— Ты нервничаешь.

— Я не нервничаю.

Я абсолютно точно нервничаю.

Прямо сейчас я должна быть с Ником, готовить его к бою, играть роль внимательной ринг-девочки. Мы не оставались наедине с тех пор, как вместе чинили часы и он предложил пойти к Баронам вместе со мной. У нас с Ником появилась еще одна общая тайна, и из-за нее я чувствую себя как на иголках — видимо, аметистово-фиолетовой — как будто что-то не так. Это немного похоже на то щекотание в горле перед тем, как заболеть. Как раз та самая вещь, которая заставит его думать больше, чем следует.

Ладонь Реми все еще плотно прижата к моей груди, но он вынимает маркер изо рта и обводит мои ключицы колпачком.

— Здесь бы сексуально смотрелась татуировка, — говорит он, склонив голову, будто уже видит ее. — Я просто жду правильного шепота. Ты ведь позволишь мне, да? Когда придет время? — Его зеленые глаза давят на меня, как широкая темная бездна, и я почти готова сказать ему правду. Что я хотела бы, чтобы мы сейчас были в его комнате. Я бы позволила ему рисовать на мне, набивать татуировки, трахать меня. Все, что он захочет.

— Ты мой Герцог, — отвечаю я, и мои ресницы трепещут, когда его рука скользит вверх по груди, обхватывая горло. — Мое тело принадлежит тебе.

Слова не кажутся такими горькими, как должны бы, и хотя отчасти причина в том, что я смирилась с этим как со средством для достижения цели, остальное — куда сложнее.

Когда дело касается Реми, мое тело в надежных руках.

Удерживая меня за затылок, он притягивает мое лицо к своему, прижимается лбом к моему и тихо говорит:

— Иди, будь хорошей Герцогиней и подготовь Ники к матчу. Он не укусит.

Иногда мне кажется, что Реми умеет читать мысли.

— Я не уверена, что он хочет меня там видеть.

Его губы изгибаются.

— Мы оба знаем, что это неправда.

Проклятье. Он прав. Снова.

— Ладно. Но если я не вернусь через пятнадцать минут, иди ищи меня.

Я чувствую его взгляд на своей спине, когда пробираюсь сквозь пьяных парней из братства и подвыпивших девушек из сестринства к раздевалке, исчезая в толпе. Но я останавливаюсь, когда замечаю знакомое лицо. Сначала я уверена, что мне это мерещится. Не может быть, чтобы он пришел сюда толкать свою дурь.

Но, конечно же, между туалетами, прислонившись к стене, стоит Кэш Мани.

Он передает пакетик свежему, как огурчик, члену ЛДЗ, даже не пытаясь делать это незаметно. Это часть работы — знать, когда дать понять, кто ты такой и что у тебя есть. Реклама в самом отвратительном ее проявлении.

Вспомнив слова Сая, сказанные пару дней назад, я меняю курс и решительно направляюсь к нему, хватая за руку.

— Ты блядь спятил? — шиплю я, оттаскивая его в сторону.

Рот Кэша расплывается в ухмылке.

— Лавиния! Я так и думал, что ты будешь здесь. Еба, твоя задница выглядит шикарно.

— Во-первых, фу. Во-вторых, — я даю ему подзатыльник, — ты пытаешься добиться, чтобы тебя убили?

Он трет голову, у него отвисает челюсть от возмущения.

— Что?! Я просто делаю дела!

— Только не здесь! — Я тычу пальцем в сторону двери. — Ты сейчас же выйдешь отсюда и никогда больше не вернешься, ты меня слышишь?

Кэш хмурится, все еще потирая голову.

— Пятничная Ярость открыта для всех братств.

— Ты не в братстве!

Он возражает:

— Подумай еще раз. Пару месяцев назад я вступил в Каппу.

— Прекрасно, — бормочу я, стискивая зубы. — Кэш, тебе нужно убираться отсюда. Если Сай увидит, что ты продаешь дерьмо Северной стороны на его территории, он тебя убьет. И есть очень большая вероятность, что я говорю буквально.

Кэш хмурится, все еще потирая голову. Придурок.

— Да брось, Лавви. У нас был целый момент с тем парнем, Феликсом. Это было прекрасно. Настоящий момент междоусобного сотрудничества. Я строю мосты.