Лавиния резко выпрямляется, отводя взгляд.

— Я сейчас вернусь.

Я стою, голый и возбужденный, пока она распахивает дверь ванной и подзывает Сая.

— Избавься от этого, — говорит она тихо, но все же слышимо. — Сожги их или еще что-нибудь?

Он отвечает:

— Твоя футболка, — и я бросаю взгляд в их сторону, замечая грязно-коричневый след в форме отпечатка моей руки, размазанный по ее плечу.

Она смотрит на него, а затем хватается за подол — порванный и растянутый после какой-то стычки в той кладовке — и стягивает футболку через голову.

— Это тоже.

Меня сбивает с толку осознание того, что они, вероятно, избавляются от головы. Разве они не понимают, что я принес ее сюда для нее? Хотя, полагаю, это не имеет значения. Весь смысл этого был потерян в ту же секунду, как она раскрыла рот и взвизгнула от ужаса при виде этого. Но я потратил дополнительное время, чтобы отпилить ее, и был так взволнован, когда вез ее сюда, чтобы показать ей, хотя теперь, когда я всерьез об этом задумываюсь, я не знаю, почему.

Широкие жесты никогда не были моим коньком.

Должно быть, Сай забирает у нее вещи, потому что мгновение спустя она закрывает дверь. Я молча наблюдаю, как она отодвигает занавеску в душе, наклоняясь, чтобы открыть кран. Ее рука тянется, чтобы проверить температуру воды, а затем она подкручивает вентиль.

Думаю, я хочу убить кого-нибудь еще.

Эта мысль резко оседает во мне, пальцы подергиваются от чего-то настолько глубокого и инстинктивного, что мне даже в голову не приходит это оспаривать. Переса было недостаточно, зияющая пасть внутри меня требовала большего. Следующим будет ее отец. Может быть, после этого — другие Графы. Сколько мужчин прикасалось к ней, не имея на то права? Смогу ли я убить их всех?

Да.

— Лезь в душ, ладно? — Она стоит передо мной, переминаясь с ноги на ногу, ее серые глаза изучают мои. — Хорошо, Ник? — Я перевожу взгляд на брызги воды, но когда я не делаю ни малейшей попытки шагнуть внутрь, она обхватывает себя руками. — Ты меня реально пугаешь.

Мой взгляд метнулся к ее глазам, и я вижу это. Искру неуверенности. Я подмечаю:

— Ты боишься. — И, если так подумать... — Ты всегда меня боишься.

Я бы извинился, но не уверен, за что мне следует извиняться. За свое существование, наверное.

Просто я такой, какой есть.

Часть сомнений улетучивается, уступая место проницательному взгляду и изогнутой брови.

— Умоляю. Тебе бы хотелось быть пугающим. — Я смотрю на ее грудь, на выпуклости поверх лифчика, на наполовину законченного мотылька, чьи крылья раскинуты так же широко, как пара покорных бедер. — Как ты его убил?

«Он мертв. Какая разница?»

Не всегда.

Но для нее это имеет значение.

Я отвечаю, поднимая руки, показывая ей свои пустые, испачканные кровью ладони.

Она смотрит на них, и вся броня, в которую она куталась весь день, внезапно спадает.

— Господи, Ник, тебе не обязательно было...

— Обязательно. — Что бы ни прозвучало в моем голосе, это заставляет ее взглянуть на меня, ее глаза смягчаются, когда мы оба вспоминаем одни и те же слова.

«...убить кого-то голыми руками — это акт любви».

Вот так просто, оно того стоило.

Секундой позже она заводит руки за спину, расстегивая лифчик. Но она прижимает его к груди, не давая ему упасть.

— Я-я пойду с тобой, хорошо? Нам нужно смыть всю эту кровь. — Она нервно кусает губу, спрашивая: — Ты пойдешь туда со мной?

Я безучастно киваю.

— Хотелось бы, чтобы ты хоть что-нибудь сказал.

Когда я этого не делаю, ее лицо поникает, превращая онемение в моей груди в еще большую пустоту. Она раздевается, обнажаясь передо мной. Вид ее тела — это первое, что почти ломает лед, наросший вокруг моих легких.

Почти.

Взяв меня за руку, она заводит меня в душ, перекидывает одну ногу через бортик ванны, затем вторую, пристально наблюдая, как я повторяю за ней. Думаю, я бы, наверное, размозжил себе голову о стену, если бы она попросила меня об этом прямо сейчас, но ведь со мной всегда так было, не так ли? Я не создан для того, чтобы самому управлять собой. Я создан, чтобы выполнять приказы. Быть орудием хаоса. Солдатом. Остро заточенным инструментом.

Мягко она командует:

— Опрокинешь для меня голову назад?

Я подчиняюсь.

Если мне и суждено быть чьим-то оружием, то я буду ее.

Вода бьет по голове, щекотно стекая по шее, плечам, спине. Мне не хорошо и не плохо, и я до сих пор не уверен, куда подевались все чувства. Поскольку этот набор движений я заучил наизусть, я мочу волосы, позволяя ручейкамничего стекать по моему лицу.

— Хорошо, вот так хорошо, — говорит она, и от этой похвалы что-то внутри меня вырывается на свободу, содрогаясь от удовольствия. Я смотрю, как она делает паузу, внимательно изучая меня. — Сможешь сам помыть голову, пока я буду отмывать с тебя все это? — В ответ на мой кивок она тянется за моей спиной, чтобы намочить новую, чистую губку, шепча: — Хорошо.

Мой желудок сжимается.

Я едва успеваю выдавить каплю шампуня на ладонь, как замираю без движения, оцепенев от прикосновения ее рук, скребущих намыленной мочалкой по моим мускулам. Она принимает это как должное, используя мою рассеянность, чтобы смыть кровь с кожи на моем предплечье, пока я так и стою, наполовину зависнув с пригоршней шампуня.

— Я не знаю, что произошло, или каково это — сделать такое с кем-то. — Она смотрит мне прямо в глаза, произнося эти слова, ее губы плотно сжаты. — Но мне нужно, чтобы ты сейчас вернулся к нам, хорошо?

Я рычу, когда она опускает мочалку ниже, случайно задев мой член рукой.

Она опускает на него взгляд, а затем переводит на мою грудь, покрытую пеной, которая стала розовой.

— Это то, что тебе нужно? — спрашивает она, делая паузу, чтобы уловить мою реакцию, когда снова касается его.

Мои глаза закрываются, губы приоткрываются, пропуская вздох.

Медленно, ее пальцы смыкаются вокруг ствола, ее ладонь, горячая и мягкая, совершает скользящее, гладкое движение вверх-вниз. Я скорее слышу, как она приближается, чем чувствую, мягкость ее шепота касается моего уха, когда она приказывает:

— Вернись ко мне, Ник.

Одна моя рука резко выбрасывается вперед, с силой ударяясь о стенку душа, в то время как другая хватает пригоршню ее волос. Каким-то образом, сквозь ослепляющую потребность повернуть мое лицо к ее, я нахожу в себе силы ненавредить. Не дергать ее за волосы. Не принуждать ее к еще одному поцелую. Я просто удерживаю ее, достаточно близко, чтобы чувствовать ее дыхание на своем подбородке. Если бы она стала сопротивляться, я бы отпустил ее, но она этого не делает.

И именно тогда это вырывается наружу, небрежное, как открытая рана.

— Мне жаль. — Она замолкает, и я качаю головой. — Не из-за Переса. Единственное, о чем я жалею, так это о том, что я так долго тянул. — Вода хлещет на нас, ее рука все еще на моем члене. — Мне жаль, что я вернул тебя обратно, и за все, что было раньше. Я не понимал этого, пока не стало слишком поздно, и это, наверное, нихуя не стоит, но на случай, если тебе нужно это услышать, я скажу. — Наши лбы соприкасаются. — Прости меня.

Она поднимает лицо ко мне, ее рука сжимает мой член, а губы скользят по моим.

Я приоткрываю губы, замерев так неподвижно, что когда она проводит языком по контуру моего рта, я даже не подаюсь к ней навстречу. Я лишь высовываю свой язык, встречая ее глубоким, отчаянным рокотом, вырывающимся из груди. Лавиния целует меня осторожно, как будто я динамитная шашка, готовая взорваться.

Возможно, она знает меня лучше всех, живых или мертвых.

Всё это время ее рука скользит вверх и вниз, посылая каскад искр по моим нервам. Я всплываю на поверхность так постепенно, что даже не осознаю, как толкаюсь бедрами в ее кулак, пока она не начинает раскачиваться вместе со мной, ее ресницы, мокрые от воды, лежат на ее ушибленной щеке.

— Так хорошо? — спрашивает она в мои губы, ее ладонь скручивается на самой головке. Это заученное, выверенное движение выбивает рык из моего горла, и она проглатывает его вместе с очередным поцелуем, вытягивая из меня эту болезнь. Теперь я понимаю, что это такое. Шип, застрявший под кожей, гноящийся, переходящий в сепсис.