— В первый раз я оказался здесь, — говорю я ей, пыхтя по мере подъема, — в скаутском походе в третьем классе. Мы разбили лагерь на самой вершине, под небом, усыпанным звездами. Всё было сплошь хот-доги и жареный зефир, пока посреди ночи не налетела гроза — целых две, обе надвигались с разных сторон. Казалось, нас атакуют. Два бога, сражающихся друг с другом в небе.

— Тебе было страшно? — спрашивает она, обжигая дыханием мое ухо.

Я качаю головой.

— Нет. Было чувство, словно электричество бежит под кожей. — Я оглядываюсь назад, улавливая ее профиль во вспышке молнии. — В следующий раз я пришел сюда, когда мне было тринадцать, и я покупал травку у одного придурка из Северной стороны. Я и не знал, что он туда что-то подмешал. У меня были галлюцинации три дня, прежде чем меня отпустило.

Повисает долгая пауза, прежде чем она выдыхает:

— Три дня?

Кивая, я вспоминаю:

— Да, я пересидел это в подвале Сая и Ника. Это то, что спровоцировало мой первый эпизод.

— Вот о чем говорил твой отец. — Я слышу вину в ее голосе, сквозь стук ее зубов. — Боже, Реми. Мне так жаль.

Я качаю головой.

— Это не твоя вина, Винни.

Ее хватка на моей шее сжимается.

— Но наркотики производил мой отец, он...

— Не ты. Я хочу, чтобы ты знала, что я это понимаю. — Я откидываю голову назад, ловя ее взгляд, желая, чтобы она поняла: я говорю искренне. — После этого я приходил сюда несколько раз с Тейт. Ей нравилась тишина. Умиротворение. Ники никогда это не любил. По нему и не скажешь, потому что он всегда такой собранный, но ему нравится, когда всё громко и непредсказуемо. Это заставляет его замирать, когда он теряется в хаосе происходящего. Поэтому мы с ним всегда ладили. — Задумавшись, я добавляю: — А Сай... ну, ему нравится тишина, но не покой. Ему всегда нужно что-то делать. Беспокойный сукин сын, правда?

— Да, — отвечает она медленно, словно складывая кусочки пазла воедино. — Реми, ты... ты ведешь меня на скалы?

Но она спрашивает об этом как раз в тот момент, когда мы достигаем гребня холма.

Я выхожу из-за полосы деревьев на плоский гранитный пласт, образующий самую высокую часть. Вдали от густых ветвей вспышки в ночном небе дают достаточно света, чтобы подойти ближе к краю. На другом берегу реки сквозь деревья пробиваются желтые точки света от красивых домов, выходящих на воду.

— Вдовий камень, — говорю я сквозь шум дождя.

Винни молчит, пока я опускаю ее на землю, и я остро ощущаю ее тепло, а затем его потерю. В ту же секунду, как я поворачиваюсь к ней, она делает шаг назад, в ее глазах читается шок ужаса.

— Я не могу... — заикаясь, произносит она, дрожа. — Я не думаю, что смогу здесь находиться. — Она не смотрит на меня, когда говорит это. Она смотрит за край, краски сбежали с ее щек.

— Ты никогда не была здесь наверху, — осознаю я, и что-то внутри меня расслабляется, когда я прослеживаю ее взгляд. Река черная. Бездонная пропасть. Пространство пустоты, которое могло бы проглотить нас целиком. Я закидываю руки за голову и нежусь в лучах неба, издавая смешок. — Я знал, что он несет полную херню. Я знал это!

Когда я смотрю на нее, она сопротивляется порыву ветра, настолько напряженная, что можно подумать, она сдерживает приливную волну.

— Она не умерла. — Винни качает головой, оглядываясь. — Ее бы не сломили так легко. Только не здесь.

Но я вижу сомнение в ее глазах. Она рассказывает себе ложь, в которую ей необходимо верить. У меня возникает чувство, что это то, что заставляет ее двигаться дальше. Заставляет шестеренки ее судьбы продолжать вращаться. Удерживает ее от желтого цвета.

Я понимаю.

Правда, понимаю.

Чувствуя себя хуже, чем десять минут назад, я признаюсь:

— Я так и не смог понять, кто мог охотиться за Тейт. Мой отец прав. Она ни для кого не представляла угрозы. Она была просто случайной девчонкой из запада. С ней было весело, и она умела надрать задницу, но она была сломлена. Она держалась в стороне от дел. Она не была проблемой. — Я оглядываюсь вокруг, пытаясь увидеть ту ночь, вспомнить что-то кроме неба. — Но я начинаю думать, что, возможно, не она была мишенью.

Винни смотрит на меня, выражение ее лица меняется.

— Летиция.

Имя, и весь багаж, который оно за собой тянет, повисают в воздухе. Летиция Лючия легко могла быть мишенью, и подозреваемых бесчисленное множество.

— За голову дочери Короля с самого рождения назначена награда. — Я указываю на нее. На ее мокрые волосы. На ее напряженную фигуру. Ее розовые щеки и стучащие губы. Она выглядит как кукла, забытая в парке, грязная и рваная. — Никто не знает этого лучше, чем ты.

— Ты был не прав ранее. Я была здесь наверху. — Она сглатывает, и этот звук в ее горле звучит так громко, что я различаю его сквозь шум дождя. — Просто никогда с этой стороны.

Силуэт ее профиля тянет за собой воспоминания о той ночи. Летиция и я на краю. Звон в ушах. Тейт обмякла на земле. Падение. Ветер. Красные огни. Звезды. Всегда звезды.

— Мы были там. — Я указываю на то место, затем вверх, на небо. — Звездочки в твоих глазах.

Винни изучает местность, но ее глаза затуманены и остекленели, ее декольте вздымается от коротких панических вздохов.

— Это место, где она...

— Прямо здесь, — выпаливаю я, чувствуя странное возбуждение, смешанное с щемящей болью в груди. Я подхожу к краю, прямо к самому обрыву, и смотрю вниз. Это должно меня пугать, но нет. Я знаю, каково это — совершить прыжок. Я понимаю ветер, бьющий в лицо, знаю, где он обитает, чувствую его возраст на своих щеках. Я чувствовал воду внизу, холодную и всепоглощающую. — Ты это чувствуешь? Пыль в воздухе? Это место древнее, старше наших предков. — Какая-то часть меня нуждается в том, чтобы она это почувствовала. Чтобы поняла. — Должно быть, мы кажемся такими чертовски маленькими для ветра здесь, наверху. Тебе так не кажется? Маленькие пылинки, со своими маленькими проблемками, выдыхаемые легкими вселенной. — Я поворачиваюсь к ней, видя муку в ее глазах, и единственный известный мне способ успокоить ее — взять за руку, потянув ближе к краю. Я всматриваюсь вместе с ней в бездну, отдавая ей свой самый драгоценный секрет. — Это та часть, которую я помню яснее всего, Винни. Мысль, которая пришла ко мне, когда я прыгнул. Что мы все — просто звезды внутри могилы, в которую мы еще не легли. Что твоя сестра и я сейчас умрем. — Я касаюсь ее щеки, стирая то ли каплю дождя, то ли слезу. — И это было не так уж и плохо.

Она отшатывается, глаза широко раскрыты, лицо искажено горем.

— Зачем ты мне это говоришь?

Я смахиваю дождь с глаз, оценивая ее взглядом. Она сказала мне, что думает, будто Летиция всё еще может быть жива, но я этого не чувствую. Ни нутром, никак.

— Потому что я хотел, чтобы ты знала, как это было красиво.

Ее глаза наполняются ужасом.

— Смерть — это не красиво. Смерть — этоничто. — Это написано на всем ее лице. Беспокойство. Напряжение. Страх. Она думает, что ей нужно позвонить Саю. Что я совершаю импульсивный поступок. Что прямо сейчас я нахожусь в опасности, на скале, которая могла бы стать краем моего мира, взывая о сладком кусочке небытия.

Я вскидываю подбородок, глядя сверху вниз на эту женщину, которая так же рассеяна, как звезды, но так же остра, как молния, прорезающая пропасть между севером и западом.

— Тогда покажи мне что-то, — говорю я.

Шестеренки в ее глазах вращаются, пока она пытается понять, о чем я прошу. Это вызов или приказ?

По правде говоря, ни то, ни другое.

Я знаю, когда она тянется вверх, чтобы поцеловать меня, что она поняла: это мольба. Что я прошу о чем-то большем, чем я сам. О чем-то, что я могу держать в руках: мои ладони прижаты к ее щекам, когда я бережно держу ее голову, силой проталкивая язык в огненный жар ее рта. Что-то настолько осязаемое, что я могу скользить по ее коже, сдирая бретельки платья с ее плеч. Что-то теплое и мягкое, ее грудь поддается давлению моих рук, пока я беру, и беру, и беру.