А из-за нее. Лавинии. Моей Ласточки с перебитыми крыльями.

Вид её на этом диване, с желтушной кожей, фиолетовой и в синяках, с проступающими ребрами, нанес мне удар куда более сильный, чем кулак Реми когда-либо мог бы. Всё дело было в мысли о том, что она откроет глаза и посмотрит в мои, потому что я провел последние четыре ебаных дня, пытаясь их забыть, и — ладно.

Ладно, я ссыкло.

Мне плевать, кто об этом знает.

Мои пальцы крепко сжимаются, эмоции захлестывают меня, дикие и яростные. Когда я оставил её у отца, я знал, что это наказание. Я просто не думал...

Да, мудак, ты просто не хотел думать.

— Чего бля? — спрашивает какой-то торчок, и я резко останавливаюсь. Он прислонился к сетке-рабице, натянутой на витрине магазина, его левый глаз дергается. — Ты назвал меня мудаком?

— Не-а, — говорю я, вздрагивая от осознания того, что произнес эти слова вслух. На секунду мои мышцы напрягаются и подрагивают в предвкушении драки. Но махать кулаками с Реми не помогло, и я сомневаюсь, что избиение какого-то нарика что-то изменит. — Извини, мужик.

Я ускоряю шаг, доходя до угла и игнорируя тягу в спине. Возвращение закончится еще одним избиением. Я никогда в жизни не видел Реми таким взбешенным, таким диким. Даже после Тейт. Сегодня вечером он был подобен ужасу. Очередной раунд ждет меня, если я попытаюсь вернуться в башню. Это и так ясно.

Я подавляю крик, со всей силы врезав кулаком в жесткий металлический уличный знак.

Удар! Нахуй Лючию.

Удар! Нахуй Переса.

Удар! Нахуй Северную сторону.

Удар! Удар! Удар! Удар! Удар!

Я бью, и бью, и бью, пока знак не покрывается вмятинами и кровью. Если костяшки и болят, я этого не чувствую из-за онемения. Только один человек заслуживает удара. Один. И я не могу выбить себе собственные ебаные зубы, не так ли? Поэтому я позволяю другому магниту, тому самому, который давал мне чувство цели последние два года, тащить меня туда. В мой второй дом.

На юг.

Путь достаточно долгий, чтобы меня перестало трясти от ярости, когда я вижу гудящую над головой, словно маяк, неоновую вывеску «Убежища». Холодно, но несмотря на то, что я без рубашки, я чувствую только жар и нетерпение. Я петляю между машинами и подхожу к парадной двери. Мы с этим местом, Бархатным Убежищем, давно знакомы. Я был здесь, когда Дэниел вешал вывеску. Я был здесь, когда мы десятками заносили кровати, устанавливали систему безопасности, рыли фундамент для Ямы. В каком-то смысле это место — в большей степени мое наследие, чем башня когда-либо была.

Я трачу секунду на то, чтобы посмотреть на него снизу вверх, на все его окна и пустые пространства. Было время, когда при виде этого здания я бы гудел по-другому, наэлектризованный предвкушением спуска в подвал. К тому времени, как мы перевезли Лавинию в это место, Дэниел уже установил для меня закон. Никакого больше времени наедине с ней. Он сказал, что я слишком заинтересован, слишком вовлечен.

«Никогда не позволяй своему члену выписывать счета, которые твоя задница не сможет оплатить, Бруин».

Дэниел всегда был хорош в этом — заставлял угрозу звучать как мудрый совет. До этого самого момента я даже не осознавал, но, возможно, я вроде как скучаю по тем временам, когда сидел в его кабинете, окруженный резким запахом сигарного табака и ликера. Дэниел был самовлюбленным, но и на похвалу не скупился. Хорошо выполненная работа никогда не оставалась незамеченной. У него был талант заставлять всё это казаться...правильным.

Мельком задаюсь вопросом, что бы он сказал о том, что я сделал с Лавинией.

Впрочем, мне и не нужно.

Он бы сказал мне, что это просто бизнес. Я предложил ей нечто особенное, а она плюнула мне в лицо. Он бы сказал, что это то, что я получаю за то, что поддался чувствам, как будто она вообще имела на них право. Он бы сказал мне натянуть ботинки и идти работать, потому что в этом большом и плохом мире полно кисок, а самые лучшие находятся прямо здесь.

Вышибала, Фрэнк, останавливает меня, прежде чем я переступаю порог. Он массивный ублюдок, которого Киллиан завербовал из футбольной команды Форсайта после того, как тот разнес себе колено. Он бросает настороженный взгляд на мое лицо, мою голую грудь, а затем вниз, на кровь, капающую с руки.

— Ник, — ровным тоном говорит он. — Ты ранен.

— Влетел в дорожный знак по пути сюда. — Я поднимаю руки ладонями наружу. — Я не ищу неприятностей. Просто пришел немного спустить пар.

Его глаза сужаются.

— Августин не подпустит тебя ни к одной из девочек в таком виде.

Внутренне я ощетиниваюсь при мысли о том, что меня прогонят. Я помогал строить это блядское место своими собственными руками. Некоторых из этих девчонок подняли с Авеню по моей личной, блять, рекомендации.

— Тебе не нужно беспокоиться об Огги, и уж точно тебе не нужно беспокоиться обо мне. — Если он не впустит меня, куда мне идти? К родителям? Боже. Ни за что. У меня кончились дома. — Я буду спокоен, обещаю.

Он вздыхает и говорит:

— Я впущу тебя, но только потому, что ты оказал мне услугу на Марди Гра. — Он поворачивается, тянется назад и возвращается с черным пиджаком в руках. Он бросает его мне. — Надень. Ты не можешь пойти туда без рубашки.

— Спасибо, мужик, — говорю я, натягивая его, морщась, когда сбитые костяшки цепляются за ткань. — Буду должен.

— Да, да, просто приведи себя в порядок, прежде чем перейдешь к действиям. — Он открывает дверь и бросает на меня последний жесткий взгляд, прежде чем пропустить. — Будешь выебываться — я вышвырну твою задницу отсюда. Киллер не терпит херни.

— Понял, принял. — Я проскальзываю внутрь, пока он не передумал, и иду под хрустальной люстрой в главный зал. Я всё еще помню, как это место выглядело до того, как Дэниел превратил его в лучший и самый безвкусный бордель Форсайта. Его сын, Киллиан, поддерживал его работу, но я уже вижу разницу в том, как ведут бизнес отец и сын. Теперь это меньше похоже на захудалый лаунж и больше на современную игровую площадку. На патио сзади бар, забитый как мужчинами, так и женщинами, которые здесь скорее ради атмосферы, чем ради киски. Яма, в которую я вложил столько крови и пота, примечательно темна и пуста с тех пор, как Киллиан получил ключи, а его Леди потребовала её закрыть. Не секрет почему. Публичное выступление Стори Остин с Рэтом в прошлом году собрало серьезные просмотры, и она всё еще не оправилась от того, что её шантажом заставили это сделать.

В остальном всё, кажется, идет своим чередом. По залу всё еще бродят десятки девушек в сексуальных нарядах, почти ничего не оставляющих воображению, но, по крайней мере, девушки нынешнего Короля выглядят здоровыми и чистыми.

Мой взгляд скользит мимо сисек и жоп к знакомой двери, ведущей вниз. Было время, когда только это меня и волновало. Спуститься к Лавинии, ухмыляться её раздражительным гримасам, подкидывать ей что-нибудь сладкое, только чтобы увидеть искру удовольствия в её глазах. Но всё было не так. Тогда, в самом начале, когда вся её неистовая энергия была заперта в одном паршивом гостиничном номере, между нами была какая-то особая искра. Конечно, она всё ещё меня ненавидела. И да, она всё ещё меня пиздила. И правда, она всё ещё пыталась сбежать, ударить, закричать. Но...

Но что?

Просто было какое-то чувство. Как будто мы были всем, что было друг у друга, двое пленников Южной стороны — странного, грязного места, чуждого нам обоим. Тогда ненависть была просто частью всего этого. Презрение, соперничество между западом и севером — это был маленький кусочек дома для нас.

Так почему же кажется, что я потерял её в ту самую секунду, когда она переступила порог этого подвала?

Именно туда я спускался в последний раз, когда был здесь, делая вид, что я не тот, кто надругался над ней несколькими часами ранее. Что чернила на её плоти не были мастерской работой Реми. Что мой собственный брат не наблюдал, твердея от одной мысли о том, как засунет этот телефонный столб между своих ног в её красивую пизду. Это было то самое утро, когда мы с Киллианом заключили нашу сделку, которую я начал готовить за несколько месяцев до этого. В конце концов мне пришлось драться за нее, отвоевывать её у Переса, но это не было трудностью. Это было тем, как я метил свою территорию. Лавиния Лючия была любовью всей моей ебучей жизни, и я бы сделал ради нее всё что угодно.