Кем бы он мог стать, если бы девушка рядом с ним никогда не умерла?

Потому что я сразу понимаю, что это Тейт.

Она такая же высокая, как Реми, выглядит такой же беззаботной, как Сай, и такой же притягательной, как Ник. У нее волосы теплого каштанового оттенка, такие длинные, что достают до бедер. Миндалевидные глаза над широким носом и тонкие губы на круглом лице. Кожа почти такая же смуглая, как у Сая. Она совсем не похожа на то, что я ожидала увидеть, и в то же время — абсолютно правильная. Она отставила бедро и поджала губы, явно сдерживая улыбку.

Так вот та самая девушка, с которой Летиция была... близка.

Я чувствую грусть при взгляде на нее, понимая, что свет в ее глазах давно погас. Какой она была, раз тусила с такими парнями? Крепкой, без сомнения. Не желающей терпеть их дерьмо. Достаточно жесткой, чтобы сбивать с них спесь, но достаточно мягкой, чтобы быть тихой гаванью, если они все же снизойдут до того, чтобы попросить о ней.

Это не Тейт, — шепчет мой разум. — Это ты.

Эта мысль стирается внезапным шоком, который я испытываю при виде последней фотографии в его шкафчике.

На ней две блондинки в школьной форме. Одна сияет, мило улыбаясь в камеру, а другая мрачно хмурится, глядя чуть левее кадра. У сияющей девушки безупречно завиты волосы, руки сцеплены за спиной, плечи расправлены. Другая сутулится, ее тело слегка сжато, как будто она хочет спрятаться. Но не может. Никто не знает этого лучше, чем я.

Это фотография меня и Летиции.

Я протягиваю руку, срываю ее и заворачиваю за угол со словами:

— Где ты это взял?

Он сидит на скамейке, моток ленты болтается в зубах. Звук моего голоса не пугает его, как и вид фотографии, которой я машу у него перед лицом.

— В твоей спальне, — невозмутимо отвечает он.

Хотя за время сидения в клетке он похудел, это лишь сделало его мышцы более рельефными и жилистыми — вся лишняя плоть сошла на нет. Татуировка на его плече напрягается, когда я засовываю фотографию в карман, но он не поднимает глаз, а просто продолжает бинтовать костяшки. Или, по крайней мере, пытается. Кусок, с которым он возится, прилипает сам к себе, и он сминает его в комок, бросая в кучу таких же на полу.

Тяжело вздохнув, я скрещиваю руки на груди.

— Помощь нужна?

Он кряхтит, отрывая новую полоску ленты.

— Сам справлюсь.

Я позволяю ему помучиться, наблюдая за тем, как его челюсти плотно сжимаются, а на лбу появляется складка, когда он портит еще один кусок.

— Ебаный в рот!

Он встает, но прежде чем я успеваю его предупредить, он бьется головой об угол открытой дверцы шкафчика над ним — судя по всему, шкафчика Реми. Он проглатывает еще одно ругательство и решает закрыть дверцу кулаком, с силой обрушив на нее удар. Она с шумом захлопывается, оставляя вмятину на металле, но, видимо, этого оказывается недостаточно, потому что он бьет еще раз, а потом еще.

Я не моргая смотрю на него.

— Ты закончил?

Он прижимает обе ладони к металлическим дверцам и замирает, опустив голову между плечами. Это не тот яркий, счастливый мальчик с фотографии в его шкафчике, и не тот стоический солдат Южной стороны, которого я успела узнать. Это человек на грани срыва, покрытый шрамами и чернилами, измученный боями и источающий усталость.

Сухожилие на его горле резко выделяется, и, несмотря на то, что его глаза закрыты, его тело вибрирует от напряжения. Когда он заговаривает, его голос звучит низко и пугающе.

— Клянусь богом, Лавиния, ты не хочешь сейчас здесь находиться.

Я прислоняюсь к ряду шкафчиков, не двигаясь с места.

— Отменяй бой.

Он бросает на меня из-под нахмуренных бровей злой взгляд поверх своего худощавого бицепса.

— Еще чего блять.

Закатив глаза — чего я и ожидала — я указываю на скамейку.

— Тогда сядь и дай мне помочь тебе с бинтами.

Его плечи опускаются, он тяжело вздыхает носом и, резко опустившись, садится верхом на скамью. Я беру ленту и сажусь на скамью напротив него, отрывая длинную полоску. Его костяшки и так были красными и содранными после сидения в клетке, но теперь на них появилась свежая царапина от вентиляционной решетки шкафчика.

— Идиот, — бормочу я, беря его руку в свою. Его пальцы дергаются в моей ладони, мозолистые, толстые и тяжелые. С тех пор как я посадила его в клетку, я стала воспринимать Ника в новом свете. Долгие годы я думала о нем как об этой внушительной фигуре, непобедимой и непоколебимой. Но Ник не непобедим. Он — плоть и кровь, мили вен, сеть сухожилий и тугой комок мышц. Однажды я его победила и смогла бы сделать это снова.

Так что тогда сделают ЛДЗ?

— Тебе нужна двойная фиксация большого пальца? — спрашиваю я, сосредоточившись на задаче. — Сай всегда заставляет меня обматывать его дважды, но он постоянно жалуется на свой старый перелом.

— Зачем ты мне помогаешь? — Когда я поднимаю взгляд, Ник пристально смотрит на меня, наморщив лоб. Его глаза медленно скользят по моему лицу, дюйм за дюймом изучая каждую деталь. — Я тебе даже не нравлюсь.

Дело не в том, чтобы быть правильной маленькой ринг-девочкой. И не в том, что я переспала с Реми и была внимательна к Саю, и была бы плохой Герцогиней, если бы игнорировала третьего Герцога. И дело даже не в том, что я смотрю на Ника — такого измотанного и истощенного — и чувствую молчаливую, тайную скорбь по тому сияющему, выразительному мальчику с фотографии.

Я говорю правду:

— Ради блага нашего дома. — Глядя на его кулак, я проверяю суставы, прежде чем взяться за другую руку. — Мне нравится это место. Мне нравится учиться драться. Мне нравятся шлюхорезки. Мне нравятся новички и то, как они относятся ко мне как к человеку, даже если вы трое велите им этого не делать. Я лучше буду Герцогиней запада, чем дочерью севера, и если ваш дом развалится из-за того, что я с тобой сделала... — Взглянув на него, я заканчиваю: — Может, ты и не заслуживаешь лучшего, но они — да.

Он смотрит на меня, и в его голубых глазах, устремленных на меня, читается что-то сродни благоговению.

— Ты действительно идеальная Герцогиня.

У меня сводит челюсть, и я резко дергаю ленту, чтобы оторвать ее, тряхнув его руку.

— Это легче, когда у тебя на самом деле есть выбор в этом вопросе.

Через несколько минут мы выходим вместе — боец и его ринг-девочка — и пусть это показуха, но она убедительна. И я почти горжусь этим фактом вплоть до того момента, как он останавливается в углу ринга, готовясь выйти на него.

Странная тишина повисает над половиной зала, занятой Герцогами, и мне требуется слишком много времени, чтобы понять почему. Поцелуй. Они ждут, поцелую ли я его — подтвердятся ли слухи о том, что Ник меня предал.

Я не думаю об этом иначе как о необходимости.

Поднявшись на цыпочки, я быстро и твердо целую его в пульсирующую точку на шее, изо всех сил стараясь не отстраниться сразу же, как только это сделано. Отпечаток моей помады резко выделяется на его коже, и я подавляю желание стереть его, поворачиваясь в поисках Реми и Сая.

Все, что я сказала Нику о причинах, по которым помогаю ему, — правда, за исключением одного упущения. Если этот дом рухнет, у меня ничего не останется: ни дома, ни друзей, ни защиты, и, как бы больно ни было это признавать, ни семьи.

Реми набрасывается на меня в ту же секунду, как я сажусь.

— Это был Кэш?

— Кто? — Я оглядываюсь по сторонам, делая вид, что не понимаю, о чем он говорит, и как раз в этот момент ловлю взгляд Сая. Он не выглядит довольным.

— Парень, с которым ты разговаривала до этого. — Реми хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Это был Кэш Мани?

— А, этот. — Я издаю небрежный, пренебрежительный звук, беря руку Реми в свою. — Нет, просто какой-то новичок спрашивал, где здесь туалет.

Реми смотрит на меня пристально — слишком пристально. Я Лючия. Умение лгать у меня практически в ДНК. Но каким-то образом, находясь рядом с Реми, я забываю обо всех своих уловках, и его зеленые глаза пронзают меня насквозь. Я понимаю, что облажалась, когда его рука ускользает. Его лицо становится непроницаемым, отгораживаясь от меня, и даже когда он поворачивается, чтобы посмотреть, как Ник сходится с парнем из ЛДЗ, в его глазах появляется такой холод, что я с тревогой смотрю на Сая.