Ничего.

Его смешок грубый, зазубренный так, что у меня по спине пробегает холодок.

— Честно говоря, я уже привык к боли. Так что если это какая-то угроза, чтобы заставить меня говорить, то…

— Реми думает, что Летиция мертва.

Ник поднимает глаза, и дни, проведенные взаперти в этой клетке, отражаются в них. Именно это он сейчас изо всех сил пытается скрыть. Ник хочет выбраться, но он никогда не попросит об этом и уж тем более не будет умолять.

— Может, да. Может, нет…

Слезы, наворачивающиеся у меня на глаза, удивляют меня саму не меньше, чем его.

— Знаешь, я ненавидела ее. — Я хожу по гаражу, этой огромной пустой пещере посреди рядов счастливых домов. — Она была папиной дочкой до мозга костей. Его драгоценная Летиция, такая безупречно жестокая. Знаешь, что она мне говорила после того, как отец выпускал меня из сундука? «Приведи себя в порядок». — Мой смех звучит жалко и убого, и я вижу, как он притягивает к себе взгляд Ника. — Реми хочет, чтобы я подтвердила, что все это правда. Что Летиция и Тейт были любовницами, и вся эта история, наверное, была романтичной, трагичной и красивой, но если честно? Я не думаю, что она была способна на сострадание или сочувствие, не говоря уже о чем-то вроде любви. — Вздернув подбородок, я вспоминаю: — Она была пуленепробиваемой. Ничто не проникало внутрь и ничто не выходило наружу. Она никогда не жаловалась. Она никогда не говорила "нет". Она уничтожала людей одним лишь блеском своей улыбки, и это было...потрясающе. Она была всем, всем, чем Форсайт хотел ее видеть. Она была холодной, элегантной и красивой, и если уж Летиция не смогла выжить в этом проклятом городе, тогда, Ник... — Я одариваю его блеклой, полными слез улыбкой. — Мне пиздец.

Остатки этой фальшивой бравады испаряются, и он вздрагивает.

— Если бы ты только позволила мне защитить тебя...

— Ты можешь защитить меня, — резко обрываю я, — если расскажешь мне всё, что знаешь. Что ты выяснил у Дэниела. Что узнал от Лордов. Что угодно.

Бесчисленное множество раз я оказывалась в положении, когда мне приходилось умолять. В тот первый раз, когда я приняла это и унизилась до просьб, я умоляла Ника.

Как выяснилось, во второй раз — тоже

— Пожалуйста, — выдыхаю я, и это слово отдает горечью во рту. — Мертвая или живая, Ник, мне нужно знать, что случилось с моей сестрой. Не думаю, что смогу двигаться дальше, пока не узнаю.

Тени вырезают впадины на его лице, но синева радужек пылает сквозь них. Он откидывается назад, впервые за эти дни вытягиваясь на прутьях.

— Я всегда знал, что Тейт убили. Ни за что бы она не покончила с собой. Я не знал насчет твоей сестры, но знал, что с ней что-то происходит. Что-то хорошее. Перед смертью она как раз внесла залог за квартиру, и у нее было это мягкое свечение, ну знаешь? Такое бывает у телок, когда их регулярно трахают. — Его взгляд скользит по мне, будто ища подтверждения. — Но в основном она просто была какая-то... счастливая. А в таком месте, как это, такое бросается в глаза.

Кивая, я спрашиваю:

— Значит, ты не думал, что она покончила с собой?

— Я знал, что нет. Я знал это в ту ночь. Знал, когда копы отказались меня слушать. Знал, когда Реми слетел с катушек, и знал, когда ушел от своей семьи и наследия, чтобы служить врагу.

— Но почему Лорды? — спрашиваю я. — Ты думал, что ее убил Дэниел?

Он откидывает голову на клетку, перекатывая ее из стороны в сторону.

— Я потратил годы, отрабатывая каждую зацепку, каждую ниточку и каждую дерьмовую темную кроличью нору, пытаясь это выяснить. Убил ли Дэниел Тейт? Я так не думаю. Она была бы для него как мошка на лобовом стекле. Но он был помешан на кисках и собственности, и тогда я думал, что смогу найти связь. Я не нашел. — Он потирает подбородок, щетина на котором стала гуще, чем я когда-либо видела. Из-за этого он выглядит разбойничьим, потрепанным и разочаровывающе красивым. — Но я могу признать, что теперь я не уверен, Ласточка. На доске был еще один игрок, о котором я не знал, и поверь мне, Лорды тоже не знали.

— Реми думает, что настоящей целью была Летиция.

— Возможно, он прав. У Членов Королевской Семьи реально стоит на девчонок Лючия. — Его ухмылка по-волчьи хищная, но полная злобы. — Что, пожалуй, является единственной вещью, которую я вполне понимаю.

— И это всё? — удивляюсь я, с трудом веря в это. — Ты провел два года на Южной стороне, будучи ценным прихвостнем Дэниела, отвернувшись от семьи, друзей, своего Королевства, делая бог знает что во имя справедливости, и тебе просто... нечего сказать?

Маска так стремительно падает на его глаза, что я едва не отступаю на шаг.

— Ты меня не знаешь. Может, я что-то нашел, может, нет. Может, у меня достаточно грязи на Королей, чтобы сжечь это проклятое место дотла. А может, — выдавливает он сквозь зубы, — мне было что сказать, но она плюнула мне прямо в ебаное лицо.

Сила его слов ошеломляет меня так, что какое-то долгое мгновение я могу лишь таращиться на него.

— Чем я была для тебя, Ник? Какой-то побочной миссией? Ты увидел грустную, загнанную в ловушку девушку и подумал: «Ну, может, эту я смогу спасти»? Или я была просто больной наградой, которой ты утешался за время, проведенное на Южной стороне? Вот кто я? Твой утешительный приз?

— Видишь ли, ты думаешь, что это либо одно, либо другое, — говорит он, хладнокровно глядя на меня снизу вверх, — но ты была всем этим. И раз уж ты так жаждешь правды сегодня, пожалуй, я выдам тебе еще немного. Я не сожалею. Ни о том, что хотел тебя, ни о том, что взял тебя, ни о том, что спас тебя. — Он наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня, щелкая пальцем по пруту клетки. — Каждому солдату нужно то, что поможет ему двигаться дальше.

— Ты больше не солдат, — указываю я.

Он оглядывается, указывая на дверь, на ключи.

— А ты не в клетке.

Я обхватываю себя руками, борясь с дрожью.

— И где же мы теперь? — задаюсь я вопросом.

Ник издает резкий короткий смешок.

— О, это никуда не уходит. От некоторых вещей просто не избавиться, Ласточка. — Когда он смотрит на меня, я вижу то, что так искала, но чего все равно не ожидала увидеть. В его глазах — боль. Это потеря, которая древнее клетки, в которой он сидит, и когда он говорит, его голос звучит так, будто он стерт в кровь. — Я не уверен, что смогу снова стать тем человеком, которым был до встречи с тобой.

— Забавно. — Я не смеюсь. — Я как раз собиралась сказать то же самое. — Я подхожу к клетке, и Ник меняет позу. Он внимательно наблюдает за мной, словно я змея, готовая к броску, но это хитрое выражение исчезает, когда я вставляю ключ в навесной замок и открываю дверцу клетки.

Он не двигается с места.

— Я говорил не выпускать меня, пока не перестанешь меня ненавидеть.

— Ты был прав, — говорю я, делая шаг назад. — Ты самый важный человек в моей жизни. Но не потому, что я тебя ненавижу. Ты единственный, кто может помочь мне узнать правду о моей сестре. Ты — моя самая близкая надежда на то, чтобы упокоить это и двигаться дальше с той жалкой пародией на жизнь, которая ждет меня на той стороне.

Он смотрит на меня снизу вверх, выгнув бровь.

— То есть ты хочешь сказать, что я тебе нужен?

— Твою ж мать, серьезно? — Мой голос звучит пронзительно. Я ненавижу это. Ненавижу все в этом моменте. Ненавижу, что он подарил мне мгновение настоящей искренности, и ненавижу, что я это увидела. — Ладно! Ты мне нужен. Выбирайся из ебучей клетки, пока я не передумала!

— Ладно, — говорит он, резко подаваясь вперед, чтобы начать медленно, мучительно выбираться из клетки. Выглядит это больно. Жалко. Он шипит, когда у него сводит мышцы, и морщится от боли в спине. Все эти ощущения мне хорошо знакомы. Череда ругательств эхом разносится по гаражу, когда он горбится, разминая ноги.

Я не чувствую вины. Я не уверена, что вообще что-то чувствую. Посадить кого-то в клетку — не лучший момент. Освободить его — немногим лучше.