Должно быть, именно таким и должен быть секс. Никаких неловких ерзаний. Никакого злого умысла. Никакого насилия под покровом ночи.

Боль все еще есть — твердая земля под спиной, его бедра, бьющиеся о меня, его член, растягивающий меня для него. Боль есть, но нет страданий. Только гром наверху и его губы, такие красные, когда он рычит, погружаясь в меня снова и снова.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, но делает это без какой-либо точности или умысла, как будто просто хочет вобрать мои выдохи в свои легкие, и я позволяю ему. Блядь, да я бы позволила ему забрать что угодно, лишь бы получить еще немного этого. Его ладонь на моей челюсти удерживает меня на месте, пока он вбивает мое тело в грязь, трахая меня так, что любому другому это показалось бы полным злобы, но я-то знаю правду. Я чувствую отчаяние, вижу мольбу в его глазах, когда он рычит в такт грохоту облаков.

Он хочет ту часть меня, которой не существует. Он хочет яркости, сути, эмоций, надежности, но внутри я чувствую лишь пустоту.

И я использую его, чтобы заполнить эту брешь.

Это так восхитительно грязно, и даже если бы у меня была власть управлять своей судьбой, выбрать другого человека, место и время, я не уверена, что захотела бы этого. Реми нависает надо мной, как прекрасный вампир, чернила на его коже сдвигаются, заставляя ее казаться живой, и я поддаюсь импульсу прижаться к ней ртом, губами впиваясь в мягкую кожу на его шее.

— Блядь, — выплевывает он, наматывая мои волосы на кулак, пока темп его бедер нарастает, и его член с силой врезается в меня. — Мне это нужно, Винни. Дай мне это, дай мне...

Оргазм накатывает, как шторм, который Реми описывал ранее. Мое тело и его, воюющие друг с другом, сражающиеся до тех пор, пока разрядка не вырывается потоком синяков от хваток и отрывистых звуков трения. На этот раз я принимаю это, позволяя ощущению пульсировать во мне, распространяясь, как удар молнии, от моей сердцевины до кончиков пальцев, разветвляясь в сладчайший запах дождя.

— Все синее, никакого желтого. — Когда я открываю глаза, он смотрит на меня сверху вниз, его голова прижата к моей, бедра бьются в хаотичном ритме. — Индиго. Ты видела их, детка? Ты видела, где мы?

Я обхватываю его щеки ладонями и притягиваю его рот к своему, мокрому от дождя, грязному от земли, и обещаю ему:

— Я видела их.

Его лоб прижимается к моему, и его дыхание обжигает, когда он выдыхает глубокий, рокочущий стон. Последний толчок — жесткий, отчетливо болезненный и настолько желанный, что мне почти кажется, будто я кончаю вместе с ним.

— Блядь, блядь, блядь, Вин, — его челюсть сжимается. — Ебаный свет.

Он падает на меня, его член все еще пульсирует внутри, и мы перекатываемся на бок, превращаясь в клубок обмякших конечностей. Его грудь тяжело вздымается, и я прижимаюсь к ней ухом, слушая стук его сердца. Только сейчас я понимаю, что дождь прекратился, а гроза ушла куда-то вдаль. Я смотрю на небо, но оно по-прежнему затянуто облаками, укрывающими нас пеленой небытия. И все же то, что я сказала, было правдой.

Я не просто видела звезды.

Я чувствовала их.

Единственный признак моего позднего прибытия — лай собаки вдалеке, предупреждающий жителей аккуратного маленького района Дэниела о том, что что-то не так. Им невдомек, что до своей смерти этим домом управлял криминальный авторитет, а теперь это место продолжающегося преступления.

Должно быть, приятно жить с шорами на глазах. Игнорировать предупреждающий лай собаки. Каждую ночь спать в собственной постели по своей собственной воле.

Я иду по дому хромающим, неторопливым шагом, мои конечности все еще подергивает от смеси усталости, опустошенности и абсолютного, блядь, удовлетворения. Я чувствую себя так, словно вешу метрическую тонну, и мое сознание отмечает, как странно открывать дверь в гараж и при этом не падать замертво.

Молча я щелкаю выключателем.

Какое-то время Ник закрывает глаза руками, и я знаю это чувство. Как ослепляет свет, когда ты слишком долго пробыл без него. Жжение, боль в висках, физическое содрогание.

К моему раздражению, ему требуется совсем немного времени, чтобы приспособиться.

— Пиздец, — говорит Ник из своей клетки, разглядывая меня в гудящем свете люминесцентных ламп над верстаком. — Ты выглядишь так, будто пережила цунами. — Его голос звучит хрипло и тихо, прорезая тишину с такой резкостью, что, кажется, он сам от этого вздрагивает.

Я вспоминаю то, что произошло всего около часа назад, и да, звучит метко.

— Что, подралась с тигром? — спрашивает он, пока я смотрю, как он притворяется. Как последствия заточения здесь берут свое. Голодный. Уставший. Одинокий. Я понимаю, что все плохо, когда у него не получается. Красавчик Ник редко позволяет своей маске соскользнуть.

— Ты вообще когда-нибудь затыкаешься? — спрашиваю я, прекрасно понимая, что выгляжу скорее как утонувшая крыса, чем что-либо еще. Отлично выебанная утонувшая крыса, конечно, но вполне понятно, почему он удивляется, увидев меня здесь поздно ночью в некогда сверкающем платье, которое теперь все в грязи. Мои локти стерты в кровь. Волосы — спутанное месиво из сухих листьев и травы. И Ник этого не видит, но сперма Реми все еще засыхает у меня на внутренней стороне бедер.

Но раз уж это Ник, я вижу тот момент, когда до него доходит. Нет, не доходит.

Врезается.

— Который из них? — спрашивает он, сжимая руки в кулаки. Всякая попытка притворства отпадает, оставляя лишь измученный, изможденный взгляд. — Который из них тебя выебал?

— Я пришла сюда не за этим.

Его верхняя губа презрительно кривится.

— О, так ты не злорадствовать пришла? Конечно. Зачем же еще ты одариваешь меня своим диким, раскованным присутствием?

Осторожно, я прячу ключи в ложбинку на груди.

— Потому что нам нужно поговорить.

— О чем?

Я беру металлический табурет от верстака и тащу его поближе к клетке. Ближе, но не вплотную. Я забираюсь на него, подтягивая изодранную юбку своего платья. Какое-то время висит тишина, пока я пытаюсь понять, как это сказать. Он проводит его, пялясь на мои голые грязные ноги.

Совершенно бесстыдно он тянется вниз, чтобы поправить член в штанах.

Господи.

Закатив глаза, я начинаю:

— Я хочу поговорить о том, почему ты на самом деле отправился на юг на два года.

— Значит, это был Реми, — говорит он, и его губы кривятся в горькой усмешке. — Так и знал. Ты выглядишь довольной. Сай бы не смог…

— Реми тут ни при чем. — Я признаюсь в этом откровенно, без утайки. Но я не отрицаю того, что именно Реми трахнул меня, и чем дольше я молчу, тем больше Ник оседает в своей клетке, а его глаза сужаются. — На самом деле, это был ты. Я не всегда знаю, что происходит в твоей тупой башке, — это ложь, и мне самой хотелось бы, чтобы это было правдой, — но за последние несколько месяцев я многое о тебе узнала. И главное — ты предан до мозга костей. До безумия предан. Только одна вещь могла заставить тебя пойти к Дэниелу Пэйну, и я почти уверена, что это месть.

Выдержав паузу, я добавляю:

— Ну и еще на твоем ноуте полно файлов об этом деле.

Он свирепо смотрит на меня:

— Там стоит пароль.

— Ой, умоляю, — фыркаю я. — Я взломала его за десять минут. — Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что он выглядит смущенным. Но поскольку это Ник, он просто пялится в ответ как непокорный ублюдок, которым и является. — Лавиния Бруин? Мы что, в средней школе?

— Ну и что? — Темные синяки под его глазами натягиваются, когда он свирепо смотрит на меня, и у меня возникает ощущение, что он цепляется за что-то. За какую-то слабость. — Все, что стоит знать, заперто вот здесь. — Он стучит по виску.

Кивая, я отвечаю:

— Да. Так я и думала.

Я слезаю с табурета и подхожу к электрическому щитку на стене. Щелкаю тумблером, и тихое гудение, которое почти не замечаешь, когда привыкаешь к нему, исчезает, оставляя комнату в безмятежной тишине. Когда я снова смотрю на Ника, он пялится на прутья. Через секунду он протягивает руку и сжимает сталь.