Я знаю, что последние слова — ложь, но Ник верит в это, поэтому они звучат искренне — лишь с легким оттенком раздражения.

Помедлив, Реми опускает взгляд и проводит пальцами по гравировке на стволе. Даже в хороший день невозможно угадать, что происходит в голове Реми.

Сегодня — не хороший день.

Молчание затягивается, его зеленые глаза прикованы к стволу.

— Хорошая штука. Сколько? Лет двадцать? Тридцать? По дизайну рукоятки видно. — Он внимательно изучает его, его взгляд приобретает то самое обеспокоенное, отстраненное выражение, которое я слишком часто видела на прошлой неделе. — Зачем ему давать тебе такую вещь?

Я знаю, что мне не следует этого делать, но я смотрю на Ника. Его лицо, как обычно, ничего не выдает, но он поднимает бровь и говорит:

— Простой ответ заключается в том, что Барон ебнутый, и никто не знает, какого хрена он вообще что-либо делает, но настоящий ответ в том, что, по-видимому, эта пушка принадлежала Герцогам. А конкретнее — моему отцу. Наверное, на него нашел приступ щедрости.

Реми делает глубокий вдох, ноздри раздуваются, когда он поднимает на нас взгляд.

— Дай-ка мне разобраться. Вы получили эту пушку, — он поднимает ее, взводя курок большим пальцем, — и череп Летиции отКороля Баронов за некую неразглашенную цену?

— Не забивай себе свои ебливые яйца этой ерундой, — рявкает Ник, его плечи напрягаются. — Ты прыгаешь тут, как кенгуру под метом. Если бы ты мог оставаться трезвым хотя бы пару недель, то, возможно, мы были бы чуть более откровенны.

Прежде чем закипающая в его глазах ярость сможет разгореться достаточно сильно, чтобы перейти в физическую, я притягиваю его к себе, целуя в уголок рта.

— Реми, пожалуйста. Доверься нам, хорошо? Это ничего не значит. — Понизив голос, я подчеркиваю: —Ничего.

Медленно он кладет револьвер обратно на стол, его челюсть внезапно сжимается. В его глазах появляется холодность, которую я всегда не любила видеть, и когда Ник спрашивает: «Чувак, что?», он просто пожимает плечами.

— Ничего.

Пока он стремительно уходит, Ник сильно толкает меня в плечо, шипя:

— Отличная, блять, работа!

Я толкаю его в ответ в два раза сильнее.

— Его швыряет во все стороны! Ты реально хочешь рискнуть и еще больше добить его психику?

Оставшись невозмутимым, Ник смотрит через прицел револьвера, его глаз на одной линии с пустым стволом.

— Завтра его Пятничная Ярость, и он наконец-то сбросит немного этой ебаной энергии. Он просто нервничает из-за того, что Сай так долго отсутствует.

Сникнув, я спрашиваю:

— А ты?

Ник крутит барабан, со щелчком захлопывает его и переводит взгляд на меня.

— Я думаю, что место моего брата в башне, если ты об этом спрашиваешь. — Он вытирает руки тряпкой. — Но я также думаю, что ему нужно было время, чтобы остыть. Он вернется, когда будет готов разобраться со своим дерьмом.

— Откуда ты знаешь?

Он обходит стол и останавливается прямо передо мной, прожигая меня долгим, жгучим взглядом. Когда его рука ложится мне на затылок, притягивая мое лицо к своему, я не сопротивляюсь, раздвигая бедра, чтобы впустить его ближе.

— Потому что он так же подсел на тебя, как и мы, Ласточка. Он проебался, и, может в это трудно поверить, но иногда мужчинам Перилини-Брюин требуется какое-то время, чтобы это осознать. — Глаза Ника падают на мои губы. Он наклоняет голову, прежде чем податься вперед, и замирает прямо перед тем, как наши губы соприкоснутся, ловя мой взгляд. Это что-то новенькое с его стороны — появилось с той ночи, когда мы спали вместе в его кровати. Если он хочет поцеловать меня, он будет действовать, но он всегда дает мне возможность отстраниться или податься навстречу.

Сейчас я подаюсь навстречу, закрывая глаза.

Я не жалею об этом.

Поцелуй скользкий и медленный, его язык раздвигает мои губы, пока я держусь за его бока, чувствуя его тепло и силу.

Поскольку трех ночей сна рядом с ним оказалось достаточно, чтобы испытать мою решимость, я не приходила в его постель с субботы, нервничая по поводу того, как это будет работать, когда я «исцелюсь». Потребует ли он большего? Станет ли бугор, тычущийся мне в спину, когда я просыпаюсь, моей обязанностью?

Он отпускает меня, медленно и нежно, тянется, чтобы дотронуться до моей нижней губы. Я логически понимаю, что все это — один большой ебаный хаос, но глядя сейчас на Ника, этого не скажешь. На его лице блуждает ленивая, потакающая улыбка, настолько похожая на ту молодую версию его самого, которую я видела на фотографии, что что-то внутри меня плавится, превращаясь в жидкий жар.

— Иди проверь Реми, пока я чищу все эти пушки, — говорит он со вздохом. — Будет лучше, если он не начнет гонять всякие мысли.

Я нахожу его через двадцать минут.

Он сидит, прислонившись спиной к камню, одна нога вытянута в сторону выступа, а другая согнута, штанина джинсов задрана, открывая бледное колено. Мне требуется долгое время, чтобы понять, что он делает, его позвоночник изогнут, пока он смотрит на свое колено, его рука движется в странном ритме.

Затем я вижу иглу.

— Что ты делаешь?

Его ритм ни на секунду не сбивается, длинная прямая игла снова и снова входит в его плоть.

— Паутину.

Глядя на него, я уточняю:

— Что это?

Он делает паузу, чтобы обмакнуть ее в крошечный пузырек с чернилами возле своего бедра.

— Игла.

— Я знаю, что... — Собравшись с мыслями, я пробую другой вопрос: — Почему ты используешь ее вместо своей машинки?

Это выглядит жутко и грубо, и, судя по историям, которые он мне рассказывал, очень похоже на то, как я представляла себе его работу с татуировками в старшей школе. Медленно. Болезненно.

Его голос звучит более хрипло, чем обычно, когда он смахивает волосы с лица, возвращаясь к паутине.

— Здесь нужна более тонкая работа.

Я задаюсь вопросом, действительно ли он в это верит, или это ложь. В любом случае, я уверена, что знаю правду. Погоня, как назвал это Сай. Эндорфины.

Осторожно я сажусь рядом с ним, вздрагивая при виде иглы, входящей в его кожу.

— Эй, посмотри на меня. Пожалуйста? — Когда он это делает, раздраженно выдыхая и поднимая глаза, я спрашиваю: — Проверка связи?

— Ты не Сай. — Он фыркает, переключая внимание обратно на паутину. — Я говорю свои цифры только Саю.

Я хмурюсь.

— Я сказала тебе свою. Раньше. Когда я была...

Он вскидывает голову.

— Я говорил тебе не позволять ему залезать тебе в голову.

— Саю?

Разговаривать с Реми, не успевая следить за ходом его мыслей, не редкость, но это звучит более конкретно, чем обычно.

— НеСаю. — Его глаза вспыхивают. — Моему отцу.

Я хмурюсь.

— Я не видела твоего отца. — Я пытаюсь вспомнить. — То есть, с тех пор, как мы ходили с ним на ужин. Это единственный раз, когда я вообще видела этого человека.

Он смотрит вниз, явно кипя от ярости.

— Да, ну, он говорит другое. — Следующий укол иглы проникает глубже, чем я ожидаю, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности.

Не раздумывая, я выхватываю ее, действуя молниеносно, и швыряю через край колокольни.

— Хватит блядь себя протыкать!

Реми реагирует мгновенно, его глаза широко распахиваются, когда его ладонь ложится мне на горло. Но он не сжимает его — не в этот раз. Он одаривает меня долгим, кипящим взглядом, а затем рычит, отдергивая руку.

— Как, сука, такие люди, как ты, справляются с этим? — Засунув руку в волосы, дергая за корни, он буйствует: — Цвета, числа и буквы... они просто вползают и дергают меня за ниточки, а ты... ты просто блядь отмахиваешься от них. Красный, желтый, двойки, тройки и семерки. Он вкладывает их сюда! — Реми тычет кончиком указательного пальца себе в висок. — И затем он просто уходит!

Глубоко вздохнув, я спрашиваю:

— Ты говоришь о своем отце?

Разочарование взрывается на его лице, но так же быстро сменяется усталостью.

— Блять, вот что он делает, понимаешь? — Он проводит ладонями по лицу, и когда он их убирает, я вижу в его глазах мрачный конфликт — затуманенное смятение, а также темные круги под ними. Слишком мало сна. Слишком много стимуляторов. Чем больше я читаю, тем больше понимаю, что у него проблемы с дофамином, и нехватка режима и солнечного света только усугубляет его нестабильное поведение. Я чувствую, как нарастает его паранойя, и без Сая боюсь, что станет только хуже.