Принцесса должна была приехать с отцом. Князь Цао Юань был уже не так молод, он устал от семилетней войны, которую сам же и развязал, доверившись не тому совету, и понимал, что жители провинции будут не слишком рады его власти. Когда дочь вернулась в середине лета, он добровольно уступил ей престол и отошел от дел — принцесса, умная, строгая и с обостренным чувством справедливости, прекрасно справлялась сама, хотя и частенько советовалась с отцом, уважая его жизненный опыт и стремясь не повторять ошибок прошлого. Принцессу и раньше любили на северной земле, но теперь, когда она оказалась у власти, люди вполне резонно считали, что провинция Бэйчань переживает свои лучшие времена.

Кареты подъехали к ступеням дворцовой лестницы, стража распахнула ворота, на ночном небе вспыхнул разноцветными звездами огненный цветок. Евнухи почтительно открыли дверцу кареты перед принцессой, но высокая фигура в торжественном ханьфу винного цвета с золотой вышивкой скользнула к карете вперед слуг и, почтительно склонившись, протянула левую руку.

Красивое, надменное и строгое лицо принцессы вдруг озарила теплая улыбка. С благодарностью приняв протянутую руку, она легко спрыгнула на землю и коротко поклонилась:

— Здравствуйте, Цзинь-синшэн! Я рада вас видеть.

Цзинь Сан ничего не ответил, только с улыбкой принял ее тонкую, но сильную руку и проводил вверх по лестнице.

Князь Цао Юань, отец принцессы, поднялся вслед за ними сам и остановился перед молодыми правителями юга. В свете красных и золотистых фонариков его бледное северное лицо обрело живой румянец и даже некоторый блеск в хмурых темных глазах; черные волосы, тщательно приглаженные в высокий узелок, были тронуты серебром — то ли снегом, то ли сединой. Он вежливо поклонился, приветствуя тех, кого не столь давно считал врагами. Шэн Тао лишь наклонила голову за невозможностью поклониться в ответ, а генерал ответил князю не менее почтительным жестом.

— Цао-синшэн, мы приветствуем вас во дворце Наньхэ. Будьте гостем, — спокойно произнес Чжоу Мин, и Цао Юань еще раз поклонился с достоинством и признанием. Между ними еще сквозили холодность и напряжение, но первые шаги были сделаны с обеих сторон.

А потом грянул праздник, и были забыты ссоры и вражда. Вино лилось рекой, как и поздравления, в тронный зал пригласили танцовщиц, фокусников и актеров. Придворные музыканты играли на цинь, пипе и флейте, на легком сквозняке позвякивали серебряным звоном колокольчики на украшениях. Семье правителя преподнесли ценные подарки: четыре сокровища — дорогую тушь, фарфоровую тушечницу, кисти и шелковую бумагу, целые корзины ароматных апельсинов и мандаринов, монеты на счастье, нанизанные на красный шелковый шнурок.

Утомленная от бесконечных поздравлений, поклонов и громких разговоров, Шэн Тао потерла виски и прижала на запястье акупунктурную точку нэй гуань — от усталости. Это не ускользнуло от доктора Си, который занимал почетное место наставника, и он, наклонившись к ней, негромко заметил:

— Ты побледнела. Тебе нужно на воздух.

Шэн Тао долго переглядывалась с братом, прежде чем он догадался, что она хочет выйти на улицу. Чжоу Мин, назначенный ответственный за безопасность, не мог покинуть празднества, а вот князь мог ненадолго оставить гостей, поэтому Шэн Тао попросила брата ее проводить. Цзинь Сан с готовностью поднялся, взглянул в сторону ее мужа, спрашивая позволения, и увел ее от шумного и яркого праздника. И они оба не заметили, как вслед за ними тихо выскользнул еще один гость.

Тяжелые резные двери захлопнулись за спиной, и вмиг на площадь и весь дворец опустилась тишина. Шум празднования, чужие голоса и смех теперь слышались где-то в отдалении. Брат и сестра прошли через цветущий персиковый сад, миновали беседку у фонтана и вышли за ворота. Ночной воздух был прохладным и соленым: море сонно ворочалось в своей колыбели совсем близко, за холмами, и его мерные вздохи долетали до самых дворцовых стен. Дорога к берегу петляла вниз по склонам, через рощу цветущих магнолий, и лепестки, сбитые ветром, ложились под ноги белым ковром.

Они шли молча, держась за руки, как в детстве. Рядом с мужем, братом и учителем Шэн Тао ничего не боялась, и они всегда относились к ней с теплотой, а теперь особенно старались оберегать, и она даже стеснялась такого внимания к себе.

Берег открылся внезапно. Море распахнулось перед глазами — огромное, черное, оно раскинулось, исчезая в темнеющем горизонте, и там, на страшной глубине, плавали, покачиваясь, огромные колючие звезды. Гладкую спину моря прошивала серебряная лунная дорожка, убегая вдаль. С тихим шорохом волны лизали прибрежные камни и, шипя и пенясь, вновь уползали в темноту.

Подстелив теплый плащ и осторожно подняв сестру на руки, Цзинь Сан помог ей сесть на большой гладкий камень и подтянулся туда же сам. Они сидели рядом, прислонившись друг к другу, и долго молчали, слушая, как вздыхает спящее море, и наслаждаясь свежей прибрежной прохладой. Наконец Цзинь Сан нарушил молчание:

— Ты счастлива, мэймэй?

— Конечно, — ответила молодая женщина, не задумываясь. — Я счастлива, что вы рядом со мной. Я счастлива, потому что скоро мы станем родителями. Я счастлива, что война закончилась, и мы можем жить хорошо и спокойно. А ты, гэгэ?

— Я…

Цзинь Сан запнулся и посмотрел вдаль, но звезды молчали.

— Я часто думаю о севере. Вспоминаю друзей. Они обещали помочь семье, чтобы не бросать родных на произвол судьбы, и приехать служить ко мне. Да… — Цзинь Сан запрокинул голову, задумчиво глядя на небо. — Пока что Фан Эр учится у отца и присутствует на всех судах. Бай Лин все-таки получил должность придворного писаря, я уехал и освободил ему место, но он говорит, что будет не прочь перебраться к морю. Сюй Кан помогает отцу в торговле — говорит, что дела идут хорошо, семья получает неплохие доходы. Шутит, что не зря учил арифметику. Я часто с ними переписываюсь, но…

— Этого недостаточно, да? — понимающе вздохнула Шэн Тао, и брат удрученно кивнул. — Ты еще обещал Гун Цзе помочь ему перейти служить к нам.

— Его старший брат погиб тогда, на площади, помнишь? Ему было не до того. Братья недолюбливали друг друга, но он сказал, что должен выдержать полугодовой траур по близкому. А после… да, я ему обещал.

— А что же Мэй-шэньян? Помню, и ей тоже ты писал.

Цзинь Сан смутился, принялся вертеть в пальцах края пояса. Шло время, и правая рука слушалась его все лучше, хотя по привычке он пользовался левой и ни в чем не уступал ни одному правше.

— Я не знаю, — тихо проговорил он, и, если бы не черная приморская темнота, сестра готова была бы поклясться, что он покраснел. — Она отвечает мне вежливо и мило, интересуется нашими делами и желает здоровья всякий раз. Но мне кажется, что она не хочет со мной общаться, а промолчать не может из воспитания. Наверное, я когда-то успел ее обидеть, но не знаю, когда.

Шэн Тао сочувственно вздохнула и погладила его расслабленную руку. Он приобнял сестру за плечи и спрыгнул с камня; однако за спиной неожиданно раздался шорох, и из сумрака прибрежного леса вышла невысокая фигурка в праздничном ханьфу цвета клубники с золотом. Она неторопливо подошла ближе, и молодой правитель с изумлением узнал принцессу.

Море вздохнуло, потянулось, укладываясь в своей колыбели поудобнее, и зашуршало по мелкой прибрежной гальке. Лунная дорожка засеребрилась, искрясь ярким холодным светом. Шэн Тао осторожно спустилась с камня и тихо пошла прочь, вернее, сделала вид, что уходит, а сама шагала так медленно, как только получалось, и голоса доносились до нее вполне ясно.

— Да, Цзинь-синшэн, вы меня не обидели, хотя немного огорчили. Но я совсем не держу зла, потому что в этом нет вашей вины, и собственной душе приказать нельзя, — проговорила Цао Мэй нарочито строго, но, прислушавшись к легкой дрожи в ее голосе, он понял, что она с трудом удерживается от улыбки. — Прошлым летом, когда я уезжала, я спросила вас…

— Луна сегодня красивая, правда? — он опередил ее с вопросом и вопросительно заглянул в глаза. Цао Мэй прикоснулась к его руке под широким рукавом и почувствовала, как он легонько сжал ее пальцы.