— Может быть, мы никуда не пойдем? Там холодно…

Чжоу Мин тихо рассмеялся и, подхватив со стула плащ, укутал Шэн Тао так, что остались одни глаза. Шутливо щелкнул ее по носу, спрятанному в складках теплой накидки:

— Так не холодно?

— Ладно, — смирилась она и высвободилась из слишком жарких объятий шерстяного плаща. — Только ненадолго.

Он все-таки завязал ей пояс и оделся потеплее сам, раздвинул двери, пропуская ее вперед. Взявшись за руки, они вместе шагнули в прохладную и влажную южную ночь.

После дождя тучи еще не рассеялись, и стояла темнота, как в кувшине. Воздух казался до того густым и ароматным, что его можно было резать ножом. К шороху ночного ветра прибавлялась трескотня неугомонных цикад и гомон лягушек в пруду, радующихся дождю. По провинции прокатились до того сильные грозы, что со сливового дерева облетели все цветы, и теперь оно стояло посреди заднего двора, обнаженное, неуклюжее, будто спряталось за дом от стыда.

С загнутых крыш мерно капала вода, из водостоков бежали тонкие струйки. В воздухе витала мелкая взвесь — то ли мелкий дождь, то ли туман, то ли случайно опустившееся на землю облако. Чжоу Мин зябко поежился: отдав свой повседневный плащ Шэн Тао, он не подумал о том, что после дождя и в самом деле будет ощутимо холодно. В горах ночами холодно было всегда, и здесь, в теплой провинции, он расслабился. А еще он расслабился потому, что рядом была она — девушка, с которой можно жить без маски, без притворства, без напускной отваги и суровости.

Они шли по галерее неторопливо, держась за руки, и тишина вокруг царила такая глубокая, что слышалось, как капли срываются с карнизов и разбиваются о каменные плиты. Шэн Тао куталась в его плащ, вдыхая родной и теплый запах сандала и дорожной пыли, и думала о том, что впервые за долгое время ей по-настоящему спокойно. Опасность не миновала, она только сгущалась, как тучи перед грозой, — но рядом был он, и она ничего не боялась. Его теплая ладонь и то, как он крепко держал ее руку, и то, как его плащ обнимал ее за плечи — все это окружало Шэн Тао незримой, но надежной стеной, за которой не было места боли и страху.

Дождь ненадолго притих, и они вышли в сад. Здесь, под открытым небом, приятно пахло мокрой землёй, свежими листьями и сладкими ночными цветами, что раскрывались только в темноте и прятались от дневного света. Над горами, там, где тучи уже начали расходиться, проглянула полоска чистого черного неба, и в этой черноте мокрые камни дорожек блестели, как речная галька.

Сливовое дерево стояло в глубине сада, почерневшее, обнаженное. Все цветы с него облетели во время грозы, и мокрые лепестки усеяли землю вокруг ствола бледно-розовым ковром. Шэн Тао остановилась, глядя на это дерево, и почувствовала, как что-то дрогнуло внутри. Под этим деревом неизменно вспоминались родители. Матушка здесь любила вышивать и рисовать. Дети всегда разделяли ее досуг, она угощала их пирожными и чаем, она заваривала самый вкусный чай, и ничего на свете не было нежнее и ласковее прикосновения ее теплых рук.

Вспомнив о другой нежности и ласке, Шэн Тао покраснела. Но тут же стыдливо отогнала неуместные мысли. Это нельзя было сравнивать. Это была совсем другая любовь.

Отец под этим деревом говорил с Цзинь Саном о власти, а она слушала. Жаль только, что была слишком маленькой и ничего не понимала. Ей хорошо запомнилось только одно — отец говорил это сыну, но знал, что дочь также слушает. Он говорил, что слива — символ стойкости и внутренней силы, потому что цветет раньше всех, не боится льда и мороза. «Будь как слива, Тао-эр, — почему-то всплыли в голове слова, которых он никогда ей не говорил, но мог бы сказать теперь. — Цвети, даже когда холодно. Тянись к свету, даже когда темно».

— О чем задумалась? — Чжоу Мин мягко выдернул ее из глубины воспоминаний.

— О родителях, — призналась Шэн Тао. — Мне кажется, они были бы рады, что мы вместе.

Чжоу Мин ничего не ответил, только обнял ее, положив подбородок ей на макушку и задумчиво перебирая мягкие пряди. Он тоже смотрел на сливовое дерево, но думал о своём отце, который погиб, спасая его. О том, что он больше никогда не сможет спросить у него совета, ни о войне, ни о жизни, о том, как быть хорошим мужем, о том, как воспитать собственного сына. Он до сих пор иногда просыпался среди ночи от легкого дуновения ветра: ему снилось, что это резкие порывы ледяной вьюги среди черных скал, и он снова там, на коленях перед врагами, и окровавленный ханьфу на спине изорван в лохмотья, и за первой обжигающе-рвущей болью придет новая боль. Он вскидывался, задыхаясь, и подолгу лежал, глядя в потолок или зарываясь носом в густой шелк волос сладко спящей супруги, а сердце бешено колотилось, ломая ребра изнутри. И рядом с ней кошмары уходили. Она была его светом, и этот свет разгонял его личную тьму.

— Знаешь, — проговорила Шэн Тао куда-то ему в грудь, — когда я была маленькой, то много раз мечтала о том, как выйду замуж. Мне казалось, что это будет самый счастливый день в моей жизни. Церемония, красное платье, фонарики и рисовое вино для родителей… Когда мне было одиннадцать, мамы не стало, а потом погиб отец, пропал брат, и я перестала мечтать. Я думала, что замуж не выйду никогда. Я думала, что буду жить в доме учителя, пока он не состарится, а потом, когда он уйдет к Предкам, я приму его дело и тоже стану врачом. И буду, как он, жить в тихом уединенном домике, собирать травы и смотреть на звезды по ночам одна.

— Но я нарушил твои планы, — генерал не сдержал улыбки. — До сих пор помню, как ты сбежала от меня — и прибежала ко мне. Тогда, у реки. С тех пор, как вы с учителем вылечили меня после ранения, я помнил тебя лишь смутно. А тогда сразу узнал. И увидел, что в жизни ты даже намного красивее, чем у меня в воспоминаниях.

— И я была права, — задумчиво ответила девушка. — День нашей свадьбы совсем не был счастливым, но… он случился позже. Когда ты вернулся из битвы. И упал прямо на меня. А я обняла тебя, и ты просил меня не уходить. Тогда я впервые поняла, что нужна тебе… не только как наследница. Не только как южный престол. Теперь я знаю, что Цзинь Сан жив, и престол по праву отойдет к нему, но ты все равно не отказался от меня.

— Лаопо, послушай меня и запомни раз и навсегда, — Чжоу Мин обхватил ее голову руками и чуть запрокинул, глядя прямо в глаза. — Если у нас все получится, пусть Цзинь Сан правит в Наньхэ, с ним я, пожалуй, смогу договориться. Но престол, титул, земли, армия… все это не так важно. Мне нужна ты. И мне не нужен весь этот мир, если в нем не будет тебя. Я люблю тебя, Шэн Тао. Я тебя очень сильно люблю.

Он притянул ее к себе, и она обхватила его за пояс и прижалась щекой к груди, закрыв глаза и слушая, как бьется его сердце. А его теплая ладонь бродила по ее волосам, гладя и перебирая гладкие пряди, касаясь шеи и плеч, и от каждого прикосновения по коже пробегали невидимые молнии.

Ночь ползла по небу, уступая место раннему летнему рассвету. Тучи расходились, освобождая бледнеющую луну, и её серебристый свет заливал сад легким серебром и туманной дымкой. Сливовое дерево, ещё недавно казавшееся мёртвым, теперь выглядело иначе: на голых ветвях блестели капли воды, в лунном свете похожие на крохотные бутоны. Оживающая слива словно обещала: весна ещё придёт. Цветы ещё распустятся. Всё будет хорошо.

Генерал и его жена возвращались в дом медленно, и обоим не хотелось, чтобы заканчивалась ночь тишины и покоя. Но когда они подошли к галерее, ведущей к их покоям, Шэн Тао неожиданно вздрогнула и схватилась за локоть мужа: Чжоу Мин остановился и нахмурился, вглядевшись в темноту — кто-то сидел на корточках, прислонившись спиной к деревянной опоре.

Генерал шагнул вперёд, нарочито громко хрустнув веткой. Фигура шевельнулась, подняла голову — и в лунном свете хозяева покоев разглядели молодого человека лет двадцати шести с густой растрепанной челкой, спадающей на две стороны, и круглым скуластым лицом. Молодой солдат поднялся и, как подобает, поклонился генералу: