— Что ж, это вполне в духе Син Чжухэна, — кивнул Чжоу Мин. — Он любит выстраивать ловушки. Сегодня у нас в вэйци была ничья. Один раз он выиграл у меня, второй раз — я победил. Возможно, небеса говорят, что мы сможем отплатить им за все беды наших земель… А что до твоего брата, я полагаю, что он не лжет. Честно говорит, что есть еще люди, где они находятся и что намерены делать. Ложь можно было бы заподозрить, если бы он об этом не сказал. Они нас и без того поставили в неудобное положение, когда привели свою армию. На переговоры с армией не ходят.

Шэн Тао неопределенно пожала плечами, комкая в руках края одеяла:

— Я столько лет мечтала и надеялась увидеть гэгэ. А теперь он совсем рядом, но мы не можем даже поговорить открыто. Я не могу его обнять. Не могу ему поверить. Что-то сопротивляется внутри меня… Он носит одежду врага. Он говорит от имени князя. Но говорит так, что мне становится стыдно самой… Как мне быть?

— Ты не обязана, — проговорил Чжоу Мин тихо и мягко. — Не обязана верить, если не получается. Но и чужая одежда, и чужие знаки тоже не всегда означают предательство. Посмотри сюда, — он взял со стола отрез рисовой бумаги и показал его супруге. — Эта бумага черная.

Шэн Тао удивленно вскинула брови. Бумага очевидно была белой, и с этим даже спорить не пришло бы в голову, но Чжоу Мин упорно повторил:

— Правда, она черная?

— Но она белая, — растерянно пробормотала Шэн Тао.

— А я говорю, что черная, — генерал стоял на своем, но ни одной искорки смеха не промелькнуло в его глазах. Шэн Тао напряженно прикусила губу:

— Но я же вижу, что она белая.

Чжоу Мин положил листок ей на колени и перевернул. На другой стороне листа, на той, которая до этого была развернута к нему, белоснежная бумага была наклеена на отрез черного шелка. У Шэн Тао похолодело внутри.

— У каждого своя правда. Каждый видит белое и черное по-своему и не может взглянуть глазами другого, — задумчиво проговорил Чжоу Мин. — То, как предстает все это для твоего брата — совсем иное, нежели то, как видишь происходящее ты. Ты не знаешь, что с ним произошло, что он пережил и ради кого старается, кроме одной тебя. Точно так же он ничего не знает о тебе. Вам нужно помириться. Принять новые взгляды другого. Понять наконец, что ничего уже не будет, как прежде.

— Я обидела гэгэ, — вздохнула Шэн Тао, пристыженно опустив ресницы. — Наверно, теперь он не станет со мной разговаривать.

— Нам всем сейчас непросто, — сказал генерал тихо, но уверенно. — Я думаю, он не держит на тебя зла.

Он смотрел на нее без насмешки и осуждения, и в ее груди поднималось что-то теплое, забытое. Он вырос в семье военных, и его учили владеть мечом, а не словами, однако именно он смог подобрать для нее нужные слова. Он развернулся, обхватил ее голову ладонями и слегка запрокинул кверху. Она думала, что он хотел что-то сказать, но он молчал и смотрел — так, что ей хотелось провалиться и утонуть в этой теплой темной глубине.

Она потянулась к нему сама. В тот миг она не думала о той любви, о которой не принято говорить громко — она просто хотела теплоты, но тем не менее их губы соприкоснулись, сперва медленно, осторожно, как будто между ними скользил тончайший невесомый шелк, после — уверенней и крепче. Бережные ладони спустились с плеч и легли на широкий шелковый пояс, слегка сжали, и одеяло вместе с плащом упало на пол. С новым огненным всполохом молнии за окном Шэн Тао закрыла глаза и, прижавшись к мужу, сама невольно сделала этот поцелуй глубже и смелее, ее пальцы скользнули на затылок, путаясь в его собранных в хвост волосах.

На мгновение он отстранился, заглянул ей в глаза. В полумраке комнаты, освещенной лишь тусклым масляным светильником и одной половинкой кокосовой свечи, ее глаза-черешни блестели, ресницы дрожали, на щеках горел румянец, смущенный и нежный, как лепестки персика. Она смотрела на него с надеждой и доверием, она, которая столько потеряла и столько пережила, так много сомневалась и не знала ни одного ответа, — она доверяла и доверялась только ему, который привык иметь дело со смертью, а не с нежностью.

Он потянул деревянную шпильку с головой феникса из ее растрепанной прически, и длинные черные волосы, сверкающие золотом в отблесках свечей, рассыпались вдоль спины. Шэн Тао поднялась, оправив ханьфу; в мягком золотистом освещении она сама казалась тонкой и невесомой, почти прозрачной, и Чжоу Мин невольно подался вперед, удерживая ее за руку, словно испугался, что она исчезнет, растворится в этом золотистом свете.

— Прости, — негромко проговорил он, глядя на нее снизу вверх. — Я не хотел тебя напугать.

— С тобой мне не страшно, — искренне ответила Шэн Тао. Ласково убрав с его лица упавшие короткие пряди, она прикоснулась двумя пальцами к подбородку и легонько приподняла его голову; тогда Чжоу Мин, поднявшись и выпрямившись во весь свой высокий рост, развернулся так, что она оказалась спиной к стене, и поцеловал уже смелей и уверенней, легонько прикусывая ее мягкие и холодные губы и крепко сжимая плечи, согревая ее разгоряченным дыханием, скользя ладонями по распущенным волосам, как по чистейшему черному шелку. Молния озарила бледное лицо Шэн Тао, и она, зажмурившись, напряглась, вздрогнула под его рукой.

— Ты дрожишь, — заметил Чжоу Мин шепотом. — Замерзла?

Но в теплом свете масляного светильника в ее глазах, сверкающих из-под легкой челки, не было ни капли страха или сомнения. Положив ладони на его плечи, она сбросила теплую шерстяную накидку и улыбнулась:

— Здесь совсем не холодно.

— Ты искала у меня защиты, Шэн Тао, — проговорил он еще тише, медленно и ласково водя кончиками пальцев по мягкому изгибу ее шеи и плеча. — Но я не смогу защитить тебя от себя самого.

— Разве от тебя нужно защищаться? — в ее глазах отражался свет фитилей, но ему казалось, что это сверкают лукавые искорки смеха. В комнате и вправду стало жарко, ярче сделался аромат кокоса, воска, полыни и сладких спелых слив. Чжоу Мин рванул воротник ханьфу, распахивая его, и, прижав узкие плечи девушки к стене, наклонился так близко, что его губы коснулись ее виска:

— А ты не боишься, что наша маленькая ложь может стать правдой?

Юная супруга прикусила губу и взглянула на него из-под ресниц. Молчание в несколько мгновений показалось вечностью, и он даже подумал, что она сейчас испугается и оттолкнет его, убежит. Но Шэн Тао приподнялась на носочки и, точно так же скользнув теплым дыханием по его щеке, прошептала:

— А я никогда не любила лгать. К тому же, как мне быть уверенной, что я нужна тебе, не только как наследница провинции?

Он ответил ей без слов, целуя тонкие брови, словно нарисованные тушью, прямой и слегка вздернутый носик, уголки рта — она тихо, прерывисто дышала, замирая с каждым поцелуем, и все же вскоре осмелела, тоже принялась прикасаться губами к его щеке, напряженной шее, плотному темно-синему хлопку одежды. Сквозь тонкую ткань ханьфу ощущая тепло ее стройного, но сильного тела, Чжоу Мин чувствовал, как она напряжена, словно струна цинь — но не от страха, а от той же бури, старательно сдерживаемой, которая клокотала в нем самом, и это было куда сильнее всех на свете штормов и гроз.

Он развернул пояс ее ханьфу, оставляя одежду лишь как накидку, и тихо выдохнул, когда шелк цвета густого вина обнажил то, что обыкновенно было скрыто от глаз. Генерал даже замер, глядя на нее: разлет хрупких, выступающих из-под легкой ткани ключиц, изящные изгибы плеч и узких бедер — Шэн Тао была прекрасна для него, не той красотой, что описывают в стихах и восхвалениях императрице, а живой, теплой, настоящей. Такой родной и такой близкой. Его женой.

— Ты… красивая, — прошептал Чжоу Мин сорвавшимся от волнения голосом. — Очень красивая.

Он подхватил ее, перенес на постель и задернул легкую полупрозрачную занавеску. Поочередно на ощупь отыскивая губами ямочки между ключицами, узкий подбородок, небольшую ложбинку на груди, он легонько толкнул ее на спину, и она откинулась на разбросанные мягкие подушки, запрокинув голову и позволяя ему целовать, смотреть, любоваться. А он ловил каждое ее движение, каждый вздох и блестящий взгляд из-под ресниц и не мог надышаться окружающим ее едва уловимым ароматом мяты и сливы. В его объятиях она согрелась, и от тепла ее маленьких ладоней по его телу изнутри тоже волной разливалось сладкое, приятное тепло.