— Наставник! — Ао Мэнь неожиданно вышел вперед и низко склонился в почтительном поклоне. — Я отказываюсь участвовать в конкурсе. Пусть мои братья по учебе идут вдвоем.
— Но почему? У тебя тоже очень подходящее письмо. Цзинь Сан пишет великолепно, но боюсь, что ему могут отказать… — учитель замялся, смущенно скомкал в руках платок. — Из-за… необычной постановки кисти. При дворе все должно быть идеально. То, что отличается, могут… неправильно понять.
— Наставник, — Цзинь Сан сделал шаг вперед, поклонившись. — Я полагаю, что мне не откажут из-за такого пустяка. Я прекрасно владею левой и не уступаю любому правше ни в чистоте, ни в скорости. Но какой правитель не любит диковинки при дворе? — усмехнулся он. — У меня найдется, чем его удивить.
— Что ж, раз вы так уверены в своих силах, не смею вам препятствовать, — развел руками учитель. — Я передам во дворец рекомендации для вас. Проявите себя хорошо.
Все трое сдержанно поклонились. Как только за спиной учителя качнулась плотная хлопковая занавеска, Цзинь Сан и Бай Лин радостно переглянулись, хлопнув друг друга по рукам, но Ао Мэнь не разделял их радости, даже напротив, казался необыкновенно опечаленным. Цзинь Сан не мог понять, почему он расстроился: он ведь сам отказался от участия, как полагали парни — зря, ведь у него и талант, и умение, и все необходимое для того, чтобы победить. Бай Лин сомневался в себе сильнее, чем в нем. Но слов назад не вернуть; да и вовсе, чем дольше они учились вместе, тем чаще Цзинь Сан замечал, что Ао Мэнь напрягается при любом упоминании князя, сжимается, словно пружина, и впитывает все услышанное, но в таких разговорах избегает хоть слово сказать о себе. Как-то раз Цзинь Сан пошутил, что князь только его намерен стереть в порошок, а к остальным не питает такой же враждебности — бедный Ао Мэнь чуть не расплакался, и с тех пор мальчишки не вспоминали князя лишний раз.
Две недели пролетели как одна ночь. Цзинь Сан и Бай Лин толком не спали и не ели, их освободили от большей части занятий, чтобы они могли подготовиться к конкурсу, и вскоре их комнаты были снизу доверху завалены исписанными свитками, пальцы потемнели от въевшейся намертво туши. Цзинь Сан понимал: конкурс на должность дворцового писаря — это не просто соревнование в каллиграфии среди учеников, какое проводилось в Академии каждую весну и осень. При дворе северного князя-мятежника это будет его личное испытание выдержки и чести. Здесь ценилось не только изящество, четкость и скорость записей, но еще — умение быть тенью. За годы учебы Цзинь Сан научился молчать и опускать глаза, когда требовали обстоятельства.
Князю Цао не нужны художники — ему нужны были люди, способные переписывать указы без единой помарки, быстро и четко. А ему не нужны деньги и почести — ему нужно место при дворе. И если он покажет себя лучшим, у князя не будет никаких причин не взять его. Ну, кроме одной досадной помехи — той, что он сын врага. Пусть мертвого, но все еще врага…
В день испытания Ао Мэнь, провожая товарищей, почему-то волновался больше их обоих, вместе взятых. Его взгляд бегал, руки отчаянно дрожали, и, хлопая друзей по плечу на прощание, он тихо добавил:
— Не упоминайте про меня при дворе. Сегодня и завтра вы меня не знаете!
— Да сдался ты князю, важная персона, — Цзинь Сан шутливо толкнул его в плечо. — Ладно, раз уж ты сегодня свободен, сделаешь для нас одно доброе дело?
— Хоть три! — просиял Ао Мэнь. Цзинь Сан потянул его за рукав, наклоняясь, и тихонько зашептал на ухо…
…Огромный, просторный и светлый зал управы был заставлен низкими столиками с подставками для кистей и разложенной бумагой. В то жаркое и солнечное утро на улице собралось великое множество людей: одни стояли в очередь на конкурс, другие пришли поглазеть, третьи поддерживали претендентов, словом, стоял невообразимый шум и гам. Стражник напрасно размахивал руками, пытаясь всех успокоить, но куда там — завидев ответственных, все только зашумели еще сильнее и хлынули к дверям. Цзинь Сан и Бай Лин уцепились друг за друга, рискуя быть затоптанными, но вот на крыльце появился высокий, сумрачный человек в черном ханьфу и с золотым колокольчиком в руках. Звонкие переливы сразу же заставили всех замолчать.
Претенденты выстроились в очередь, и все сочувствующие и любопытные были оттеснены к воротам. Желающих попасть на должность дворцового писаря набралось около сотни: молодые люди из знатных семей, выпускники двух академий, десятки самоучек. Пройдя в залу, Цзинь Сан занял место в дальнем углу, разложил принадлежности и сложил руки на коленях, на всякий случай стараясь держать правую как обычно и не привлекать внимания.
Чиновник в черном — старший советник князя, господин Сун — поднялся на возвышение и объявил правила. Каждый участник получит одинаковый черновой текст, который нужно переписать на чистый лист. Оцениваются три качества: скорость, аккуратность и «твердость руки». Последнее означало, что на протяжении всего текста нажим кисти должен оставаться ровным — без дрожи, без ослаблений, без лишней сухости и пятен. Кроме того, в конце работы каждый должен написать свой собственный чэнъюй — фразу-напутствие, которая отражает жизненный путь.
Пронзительно зазвенел золотой колокольчик, и в зале натянулась незримым покрывалом тишина. Раздали кисти. Перевернули песочные часы. Время пошло.
Ни на кого больше не глядя и сосредоточившись на задании, Цзинь Сан взял кисть левой рукой — этой самой рукой, которая пять весен назад выписывала ужасные каракули, — и начал. Столбцы иероглифов медленно, но размеренно ложились один за другим, ровные, как стебли бамбука, и бумага ни разу не помялась под его рукой, спокойно державшейся на весу. Он не торопился, но и не медлил.
Текст дали из имперского кодекса — указ о новом налогообложении. Цзинь Сан знал его наизусть. Он знал каждый вышедший за последние пять лет указ, закон и дополнения к ним, приходил слушать зачитывания и для младших учеников много раз читал сам. Он писал, и перед мысленным взглядом поднимались деревни, которые он видел пять лет назад сквозь туманный взгляд, когда его везли через горную гряду, раненым, связанным, беспомощным.
Капитан и его солдаты так безжалостно относились к крестьянам. Требовали слишком много, говоря о том, что это естественный ход вещей. Били, унижали, отнимали силой. Прошло столько времени, а он не мог забыть старушку с последним мешком риса. Рыбаки, отдающие весь улов и запасы. Дети с впалыми от голода глазами и острыми торчащими коленками. Молодые матери, не способные прокормить не то что младенцев, но и самих себя. И жестокие, насмешливые солдаты, сумрачное, непроницаемое лицо князя, пронизывающий холод подземелий, трупы бунтовщиков, которые всего лишь просили свое. Законы были написаны кровью. Можно ли кистью передать боль, печаль и затаенный гнев?..
Задумавшись, юноша не заметил, как добрался до конца текста, и, опустив кисть на нефритовую подставку, задумался. Теперь — чэнъюй, поговорка или афоризм в четыре символа, в который надо вложить как можно больше своего душевного порыва — и в то же время не раскрываться перед проверяющими, словно свиток. Немного загадки. Немного хитрости. Немного академических знаний.
Многие наверняка выберут что-то древнее, возвышенное: «Великие дела требуют великой мудрости», «Усвой урок с перевернувшейся повозки», «Иволги поют, ласточки танцуют». Но Цзинь Сан хотел написать правду — ту самую правду, которую хотели от них наставники в Сюйянь. Правду о себе, о том, как он прожил эти пять лет, о том, как он будет служить, если его примут на должность. Прикусив кончик языка от усердия, он обмакнул кисть в тушь и вывел четыре иероглифа сверху вниз:
宁静致远 — нин цзин чжи юань.
«Тишина и покой ведут к далекой цели». Или, как говорили проще: «Мягче едешь — дальше доедешь».
Фраза, что ему вспомнилась, пришла из самых первых, старейших частей трактата «Искусство войны», которые не каждый мог осилить, а он прочитал еще до поступления в академию, благодаря тому, что доктор Си Чжи добывал для него свитки. Цзинь Сан выбрал ее не случайно. Пять лет назад он едва не погиб, осмелившись плюнуть под ноги врагу и сказать правду в лицо правителю. Сейчас он вырос и стал человеком, который научился молчать и ждать. Обрел настоящих друзей. Заручился поддержкой философов — наставников в академии. Сумел усыпить бдительность князя, заставив его поверить в то, что наследник погибшего клана смирился со своим положением простого горожанина.
