— Кожа удерживает нас, очерчивает наши границы. Заставляет верить, что мы отделены от мира, отделены друг от друга. Мы всю жизнь убеждены, что мы отдельные, ограниченные, индивидуальные, — он качает головой. — Но под ней мы все одинаковые. Мясо, нервы и кости. Те же структуры, та же химия, тот же перепуганный зверь, кричащий в ту же пустоту.

Я не отвечаю. Берегу слова так же, как берегу энергию, трачу их только тогда, когда расход может принести что-то полезное.

— Ты снова это делаешь, — любезно замечает он. — Стратегическое молчание. Отказываешь мне в данных, — он не звучит оскорблённым, только заинтересованным. — Большинство к этому моменту уже говорят без остановки. Изоляция, голод и страх заставляют их нуждаться в связи. Даже со мной. Особенно со мной, потому что я единственное доступное человеческое присутствие.

Он склоняет голову.

— Но ты другая. Кажется, тебе и правда комфортно в тишине.

— Я живу с демоном, — мой голос как гравий. — Он не большой любитель разговоров.

Палач на самом деле улыбается. По-настоящему, слабо и искренне, первое подлинное выражение, которое я вижу на этом забываемом лице. И почему-то оно хуже его пустой отстранённости.

— Да. Это честно. Первое действительно незащищённое, что ты сказала.

Что-то в его руках цепляет мой взгляд. Лак для ногтей. Эдди называл этот оттенок «Crimson Kiss». Это подпись Алого Палача, одна из них, по крайней мере. Метка, которую он оставляет на ногтях всех своих жертв.

Страх острый, мгновенный и настоящий. Я не стану притворяться иначе, даже перед собой. Я научила себя не показывать его, не давать ему проступить на лице, но внутри груди он жжёт кислотой. Лак для ногтей пугает конкретно и осязаемо, в отличие от скальпелей. Скальпели — инструменты. Лак — заявление.

И это заявление отдаётся у меня в черепе.

С тобой покончено. Ты завершена. Ты моя.

Винсент был хуже, — говорю я себе.

Говорю это потому, что это всё ещё правда. Винсент был хуже, потому что всё случилось без предупреждения, без философии, без какой-либо рамки вообще. Просто внезапное, тошнотворное разрушение всего, во что я верила о мире и о своей безопасности в нём.

Алый Палач, всего лишь мужчина, у которого слишком много времени, паршивая философия и раздутое чувство собственной духовной значимости.

Всего лишь мужчина.

А мужчин я умею переживать.

— Почему я? — хриплю я.

— Некоторым женщинам нужно то, что я предлагаю, даже если они этого не знают. А потом появилась ты… — он умолкает. — Ты была очевидна с того момента, как въехала в город. Двигаешься так, будто несёшь что-то невидимое и тяжёлое. Ходишь как женщина, которую сломали и собрали заново, но детали поставили не в том порядке.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому не говорю ничего.

— Но меня заинтересовал и твой дом, — он слегка наклоняется вперёд, и я снова вижу это, настоящее любопытство, то, что живёт под его психопатской отстранённостью. — Существо внутри него. Я почувствовал его, когда был там, в твоём подвале, с одной из своих жертв. Оно мне не мешало. Не думаю, что ему было дело до меня или до того, что я делал.

Он кивает на Печать.

— Но потом я провёл исследование, и эта Печать, неразрушенная, означает, что с тобой там живёт нечто древнее и голодное, а ты от него не сбежала. Наоборот, пошла к нему. И когда я увидел тени в твоих глазах в «Gas N' Go», я понял, что ты впустила его внутрь, — Пауза. — Оно видит в тебе что-то. Что-то настоящее. Что-то, ради чего стоит привязать себя к тебе. Я тоже хочу это увидеть.

— Может, ему просто нравится, как я трахаюсь.

Он реагирует не так, как я хочу. Не вздрагивает, не краснеет, не показывает вспышку презрения или неловкости, на которую я рассчитывала.

Он просто склоняет голову.

— Уклонение. Грубый юмор, чтобы отдалиться от уязвимости. Ещё одна маска, и действенная.

Он встаёт и крутит между пальцами флакон красного лака.

Сердце бьётся о рёбра.

Он разворачивается и уходит, шаги затихают по бетону, растворяясь в той темноте, что ждёт в дальнем конце ангара. Я слушаю, пока больше не могу его слышать, пока единственными звуками не остаются далёкий механический гул чего-то промышленного и жестяной повтор криков Джеймса из ноутбука.

Тогда я двигаюсь.

В ту же секунду, как он уходит, я тянусь к своим теням всем, что у меня есть.

Они приходят, но вялые, приглушённые, борющиеся с тягой Печати. Но всё же приходят. Тонкие отростки холодной тьмы обвиваются вокруг моих пальцев, как дым, прощупывают воздух, тянутся наружу сразу во всех направлениях. Я посылаю их по полу, вдоль вырезанных линий Печати, прощупывая клетку так, как язык прощупывает треснувший зуб. Ищу слабость. Ищу трещину в узоре.

Печать сопротивляется. Каждый отросток, дотянувшийся на несколько сантиметров до вырезанной границы, упирается в сопротивление, словно течение идёт против моей воли. Давить на него изматывает. Каждая секунда усилия стоит мне энергии, которую я не восполняю. Я не решаюсь снова попробовать пересечь границу. На такую боль у меня не хватит сил.

Но я продолжаю прощупывать.

Потому что у этой Печати должна быть слабость. Алый Палач много кто, но он не специалист по символике с пожизненным опытом изучения и настоящей метафизической связью, которая была у человека, связавшего Азраэля. Он простой человек, который «изучил» Печать по одной книге за несколько недель, самое большее, и понял принципы достаточно, чтобы просто воспроизвести структуру.

Но понимать что-то и посвятить этому жизнь, — не одно и то же.

В построении есть разница. Я это чувствую. Звезда правильная, пропорции верные, но намерение за ней тоньше. Как разница между стеной, которую сложил каменщик, всю жизнь работавший с камнем, и стеной, которую сложил тот, кто прочитал книгу о каменной кладке.

Первую трещину я нахожу у третьей вершины.

Она маленькая, едва тоньше волоса, место, где встречное течение ослабевает на самую малость. Мой теневой отросток прощупывает её, давит, отступает, когда усилие становится слишком затратным.

Но она есть.

Мои тени, да, продолжение моей воли, но ещё и продолжение воли Папочки. Такова природа нашего пакта. Мы переплетены. Его сила течёт сквозь меня, как вторая кровеносная система, моя воля направляет её, его древний голод питает её. Даже здесь, даже приглушённая этой клеткой, эта связь существует.

Он там. Я чувствую его так, как чувствуешь звук, который не можешь до конца услышать, вибрацию в костях. Печать приглушает его, ослабляет связь до чего-то тише шёпота.

Но он там.

И у меня есть Джеймс и Эдди.

Сердце скручивает при мысли о Джеймсе, при виде нынешнего кадра на экране ноутбука. Его лицо застыло посреди крика, а тело раскрыто, как текст, который Алый Палач читал вслух. Возможность, что он мёртв, живёт на краю мыслей, как рана, которую я не стану трогать, потому что, если трону, узнаю, что она глубже, чем я сейчас способна пережить.

Он не мёртв. Он не мёртв.

Он слишком упрямый, чтобы умереть, слишком абсолютно, доводяще предан самой возможности моего выживания, чтобы позволить такой обыденности, как пытки, действительно его убить. Он выследил меня от Канзас-Сити до Уичито, шёл по следу моей ярости от форумов даркнета до «Gas N' Go».

Он не мёртв.

И Эдди… Он прикрывал меня, лгал ради меня, выбрал мою сторону вопреки каждому коповскому инстинкту, который у него есть. Он слишком предан мне и моей жажде мести, чтобы когда-нибудь махнуть на меня рукой.

Они идут. Я знаю, что они идут, так же точно, как знаю собственное сердцебиение. Потому что я знаю их. Я выучила форму их преданности, а она не гнётся.

Я не одна.

Вторую трещину я нахожу у пятой вершины звёздной клетки. Затем третью, едва ощутимую, у первой вершины.

Три слабых места в семи вершинах. Недостаточно, чтобы прорваться, не без большей силы, чем есть у меня сейчас, не пока Печать вытягивает меня, а обезвоживание и голод сужают мой мир до всё меньшего и меньшего круга.