— Кроу, — голос сыро скребёт по слогам.

— У нас ситуация, — голос помощника Луэго звучит встревоженно. — Судья из Канзас-Сити. Найден мёртвым в доме у озера здесь, в Уичито. Шериф хотел, чтобы ты был на месте ещё вчера.

Пульс резко бьётся о рёбра, но вдох я делаю медленный, выверенный.

— Причина смерти?

— Похоже на самоубийство. Вскрытые запястья. Жуткая сцена.

Я уже знаю. Прошлой ночью на мой одноразовый телефон пришло закодированное сообщение Серы:

Её холодная поэзия убийства.

Я уже спускаю ноги с кровати, тянусь к одежде, разложенной на стуле.

— Шериф уже там?

— Скоро будет. Шевелись, Кроу.

Мне нужно опередить Винсента и оценить ситуацию раньше, чем он сможет повернуть её в свою пользу.

Дорога сливается в пятно мокрых от дождя улиц и статичного шипения полицейского сканера, подтверждающего мрачную сцену, разворачивающуюся у озера.

Судья Каллахан. Вскрытые запястья. Предсмертная записка.

Мои пальцы крепче сжимаются на руле. Эта смерть не просто послание. Это тщательно собранная граната, брошенная в тщательно выстроенный мир Винсента.

Дом у озера, непристойное стеклянное сооружение, врезается в серый рассвет. Жёлтая лента ограждает его, будто здание заражено.

Офицер Палмер встречает меня у двери, лицо бледное под светом на крыльце.

— Детектив. Приготовьтесь, — её обычная профессиональность потрёпана. — Судмедэксперт ещё внутри.

— Рассказывай, — приказываю я, с щелчком натягивая нитриловые перчатки.

Она перелистывает блокнот.

— Анонимный звонок в службу 911 час назад. Мужской голос, сильно приглушённый, но звучал молодо и очень испуганно. Сказал: «Что-то случилось в “Суон-Шорс”. Это Каллахан. Всё выглядит плохо». Потом повесил трубку. Первый экипаж прибыл сегодня утром в 05:40. Входная дверь была не заперта. Визуально обнаружили жертву…

Она сглатывает.

— В гостиной. Массовая кровопотеря. Предположительно самонанесённые раны запястий. Предсмертная записка на ноутбуке рядом с ним. Сцена в основном нетронута. Ничего не трогали, кроме подтверждения отсутствия жизненных показателей.

— Загрязнение?

— Минимальное. Патрульные держали периметр.

Я вхожу внутрь, и Палмер следует за мной. Запах ударяет сразу, дорогая кожа и густая, приторная сладость подсыхающей крови. Утренний свет, водянистый и холодный, льётся сквозь огромные окна, высвечивая пылинки, танцующие над бойней.

Судья Каллахан сидит в плюшевом кресле, руки лежат по бокам, ладонями вверх, открывая изуродованные запястья. В его безвольной правой руке лежит знакомого вида нож, пальцы свободно покоятся на скользкой от крови рукояти. Я видел, как Джеймс вертел его в руках, но нож достаточно обычный, чтобы он мог пожертвовать им ради общего дела.

Кровь собралась на кресле под его руками, тёмными реками стекла по ткани и впиталась в дорогой восточный ковёр широкой, липкой лужей. Капли забрызгали ближайшие поверхности, как мрачные знаки препинания.

Предсмертная записка светится на экране ноутбука рядом с ним, открытая и ожидающая.

Я подхожу, осторожно ступая по окровавленному ковру. Доктор Мартин, судмедэксперт, поднимает взгляд от своего набора.

Её выражение мрачно-профессиональное.

— Детектив. Неприятное зрелище для такого раннего утра.

— Следы нерешительности? — спрашиваю я, приседая рядом с телом и сохраняя отстранённое выражение лица.

Я каталогизирую всё: угол ран, характер брызг крови, отсутствие защитных ран на руках, неестественное обмякшее положение, указывающее, что последней борьбы не было.

Мартин качает головой.

— На обоих запястьях по одному глубокому, решительному порезу. Лучевая артерия перерезана. На ноже его отпечатки. Рукоять крепко зажата в правой руке. Угол ран соответствует самонанесению, особенно первоначальный порез на правом запястье, нанесённый левой рукой. В большинстве успешных самоубийств со вскрытием запястий есть следы нерешительности, но не во всех, а смертельные раны часто бывают относительно чистыми. Это укладывается в версию самоубийства.

Версию самоубийства. Ту, которую написала Сера.

Я бросаю взгляд на экран ноутбука. Напечатанная записка леденит.

Я больше не могу жить с тем, во что превратился. Тяжесть моих грехов, решений, которые я извратил, правосудия, которое я развратил ради личной выгоды, стала невыносимой. Тем, кому я навредил во имя власти и богатства, я предлагаю этот последний поступок как недостаточное искупление.

Доказательства моих преступлений и преступлений других людей со значительным влиянием, таких как шерифы и сенаторы, находятся у меня в домашнем кабинете, за фальшивой панелью в книжном шкафу, слева от репродукции Ренуара. Пусть они скажут правду, которую я был слишком труслив, чтобы произнести при жизни.

Скажите моей жене, что мне жаль.

Идеально. Абсолютно, блядь, идеально. Это вплетает Каллахана в системную коррупцию и указывает прямо на целую сокровищницу доказательств. Имена не названы, а подразумеваются. Этого достаточно, чтобы разжечь пожар.

— Это… — я замолкаю, позволяя тяжести осесть ради Мартин и Палмер. — Масштабно. Нам нужно немедленно проверить эти доказательства, которые он упоминает. Пока они не исчезли.

Пока Винсент не вычистил кабинет судьи.

Палмер кивает, доставая телефон.

— Займусь, детектив. Подключу отдел по особо важным делам полиции Канзас-Сити, чтобы готовились к ордеру и входу.

Именно в этот момент Винсент широким шагом входит в дом, паук, спешащий к своей повреждённой паутине. Он полностью игнорирует меня, его взгляд прикован к телу, крови, изобличающему экрану ноутбука. Челюсть каменная. Костяшки пальцев, сжатых по бокам, белые как кость, пока он читает предсмертную записку.

Он оценивает ущерб. Просчитывает, какая часть его империи вот-вот рухнет.

Наконец он отрывает взгляд от экрана, пригвождая Палмер.

— Что вы делаете?

— Мобилизую полицию Канзас-Сити для изъятия доказательств в кабинете судьи, сэр, — докладывает она, держа телефон у уха. — По распоряжению детектива Кроу.

Глаза Винсента резко впиваются в мои, ледяные и обвиняющие.

— Должная осмотрительность, шериф, — отвечаю я ровным голосом. — В записке прямо упоминаются доказательства, хранящиеся по его основному месту жительства. Если не обеспечить их сохранность немедленно, есть риск утраты, вмешательства или уничтожения. Стандартная процедура предписывает отработать такую зацепку, особенно учитывая статус жертвы, — киваю на жуткую сцену. — И очевидное… отчаяние, на которое всё здесь указывает.

Я встречаю его взгляд, позволяя призраку моей сестры Лили мелькнуть у меня в глазах. Позволяя воспоминанию о сломленности Серы, о её шрамах подпитать лёд в моих венах.

Он подходит ближе, на губах оскал, но наружу выходит лишь негромкий ропот.

— А если доказательства подтвердятся?

— Общество выиграет. Система выиграет, — киваю, будто это очевидно, будто это, блядь, наша работа.

Вызов повисает в пропахшем кровью воздухе. Палмер бормочет что-то в телефон, не замечая безмолвной дуэли.

Глаза Винсента сужаются, и он делает полшага назад, движение скованное сдерживаемой яростью.

— Веди это дело по правилам, Кроу, — выдавливает он. — Каждая деталь. Каждый угол должен быть закрыт. Хочу предварительный отчёт у себя на столе до обеда. И сдержи утечки по этому делу. Всё должно оставаться тихо, пока мы не узнаем больше.

— Понял, — говорю я. — Настолько тихо, насколько возможно.

Он резко разворачивается и выходит, уже вытаскивая телефон из кармана. Делает звонки. Возводит стены. Но граната Серы уже взрывается.

Палмер заканчивает вызов.

— Канзас-Сити уже выезжает, детектив. Ордер ускорили. Они будут внутри в течение часа.

— Хорошо, — я снова окидываю комнату взглядом: труп, изобличающая записка, кровь, как пятно Роршаха19 из вины и мести.

Точка давления, в которую целилась Сера. Это не отправит Винсента за решётку, по крайней мере пока. Но это даст трещину в фасаде. Заставит людей шептаться. Запустит расследования. Заставит Винсента потеть.