Когда мы поднимаемся по лестнице, запах пота становится удушающим, таким сильным, что оседает на задней стенке горла. Одна из спален наверху — пустошь из выброшенных коробок от замороженной еды, банок из-под газировки и заляпанной, продавленной кровати.

И вот он.

Именно такой, каким я его себе представляла: одутловатое лицо, жирные редеющие волосы и клочковатые татуировки, будто их набивал малыш. Он заснул на животе под утреннее ток-шоу, беззвучно идущее в углу.

Джеймс проводит лезвием ножа по подошве босой ноги Девлина.

Тот рывком садится и моргает в замешательстве, потом его свиные глазки яростно сужаются в щёлки, когда он сначала видит меня.

— Какогохуя? — рычит он, с трудом поднимаясь на ноги. Рот кривится в похотливой усмешке. — Ты ещё кто такая, сладкая? Потерялась? Ищешь, где хорошо провести время?

Его взгляд опускается к моей груди и задерживается.

Джеймс входит в поле его зрения, в два шага пересекая грязный ковёр. Его кулак, с костяшками как камни, врезается мужчине в челюсть.

Звук влажный, мясистый, с хрустом, и почему-то он напоминает мне, как наступаешь на гнилую дыню. Голова Девлина дёргается назад. Брызги крови и слюны описывают дугу в воздухе.

Он валится обратно на кровать, словно марионетка с обрезанными нитями, потом соскальзывает и заваливается набок на пол. Приземляется тяжело, издавая булькающий, захлёбывающийся звук. Его челюсть висит под гротескным углом, уже сломанная от одного-единственного удара.

А мы только начинаем.

Я прохожу глубже в комнату и встаю над ним. Он смотрит вверх, глаза теперь широко распахнуты, полны животного ужаса и непонимания. На разбитом рту пузырится кровь. Он пытается заговорить, но наружу выходит только бульканье.

— Ты отправил её в больницу, — мой голос ровный и мёртвенно спокойный. Голос, выносящий приговор.

Он пытается отползти назад, по-крабьи, но координация уже ушла.

— Мы пришли, чтобы ты больше так не делал, — говорю я.

Он бешено мотает головой, лихорадочно, умоляюще, слабо скребя по грязному ковру. Теперь он понимает. Понимает в точности, что это такое.

Я киваю Джеймсу.

Он хватает его дёргающуюся левую руку и прижимает коленом к полу. Мужчина визжит — высокий, приглушённый звук сквозь сломанную челюсть.

Джеймс поднимает нож, и тот тускло поблёскивает в свете телевизора. Затем опускает его по жестокой, точной дуге на локтевой сустав.

Хруст выходит громче, чем треск его сломанной челюсти. Кость поддаётся. Сухожилия и мышцы рвутся. Мужчину сводит судорогой всем телом, его крик сминается во влажный, захлёбывающийся хрип.

Джеймс переходит дальше, и следующей его взгляд выбирает коленную чашечку Девлина. Тяжёлый удар ботинком, нанесённый с ошеломляющей силой. Ещё один тошнотворный хруст. Мужчину выгибает над полом, глаза закатываются, потом он оседает, хныча и неконтролируемо дрожа.

— Я оставлю себе твой череп, — говорит ему Джеймс. — Знаешь, что я люблю делать с черепами, старина Деви? Я трахаю их в глазницы, пока кости орбит не трещат и не крошатся. Иногда, пока глаза ещё внутри. Обычно хватает одного толчка. Ты знаешь, каково это — трахать что-то так сильно, что ломается кость? Знаешь это чувство, когда острые осколки кости скребут по твоему члену, пока не пойдёт кровь?

Ебать. Я выдыхаю, достаточно громко, чтобы Джеймс это заметил.

— Тебе это пришлось по вкусу, Молитва? — спрашивает он с лукавой улыбкой.

— Угу, — говорю сбивчиво и трусь бёдрами друг о друга. — Покажешь мне как-нибудь?

Его взгляд вспыхивает жаром, когда он окидывает меня с головы до ног — от пылающих щёк к тяжело вздымающейся груди, к бёдрам, ищущим трения в пустом воздухе.

— Это я сейчас открыл в тебе новый кинк?

— Похоже на то, — ухмыляюсь я.

— Айе, тогда мне придётся с этим поторопиться.

И Джеймс продолжает, в более быстром, жестоком ритме, добивая Девлина.

Кровь брызжет, описывает дуги, густыми тёмными лужами растекается по грязному ковру. Медный запах заполняет комнату, перебивая вонь немытого тела.

Я стою и смотрю, отстранённо, но заворожённо, мысленно всё отмечая, пока моё тело вспыхивает нуждой. Удовлетворение становится почти осязаемым, разливается по моим венам пульсирующим жаром, сходящимся у меня между ног.

Я знаю, что будет после того, как Джеймс закончит с жестоким финалом Девлина. То же самое, что случилось после Рика, когда убийство перетекло в еблю, размывая грань между ними и делая их неотличимыми.

Я опускаю руку в трусики, пока он делает своё дело, и обнаруживаю, что уже насквозь мокрая и вся пульсирую.

Это не просто наказание. Это стирание. Этого жалкого, жестокого подобия мужчины разбирают по кускам. Это правосудие, доставленное моимКулаком.

Сила Джеймса пугающе прекрасна. Он — чистое, сосредоточенное насилие.

Моё насилие.

Джеймс останавливается и смотрит, как я медленно ласкаю клитор, наблюдая за ним — уже покрытым кровью и ошмётками, — и он стонет, проводя ладонью по твёрдому члену поверх джинсов.

— Только попробуй кончить без меня, — рычит он.

— И не собиралась, — шепчу я, хотя мне хочется, чтобы он поторопился.

Окинув меня почти благоговейным взглядом, он стягивает чёрную футболку и швыряет её на пол, обнажая огромные, перевитые мышцами мускулы. А потом снова принимается за дело.

Жизнь покидает Девлина медленно, неохотно, впитываясь в ковёр под ним. Его глаза стекленеют, застыв на потолке, отражая мерцающие кадры: две женщины на утреннем ток-шоу обсуждают уход за кожей.

Наконец дрожь прекращается. Бульканье стихает. На комнату опускается тишина — густая, тяжёлая, нарушаемая лишь рваным дыханием Джеймса.

Он стоит над телом, тяжело вздымая грудью. Он забрызган кровью, его лицо, шея, руки и грудь расписаны багровыми полосами. Костяшки у него содраны. Глаза дикие, зрачки расширены, и они впиваются в меня.

Жар в его взгляде — не просто адреналин. Он звериный, первобытный. Он разжигает что-то глубоко у меня в животе, искру, которая взрывается лесным пожаром.

Я смотрю в ответ на эту сырую, пугающую силу. На абсолютную, непоколебимую преданность, превратившую его в этот двигатель разрушения.

Для меня.

Смертоносная красота этого ошеломляет, и желание снова ударяет в меня — горячее, срочное, неоспоримое. Это сила, разделённая тьма, полная завершённость этого акта.

Он преодолевает расстояние между нами одним длинным шагом. Его рука, липкая и тёплая от кровавого месива, обхватывает моё лицо. Я льну к ней, прижимаясь щекой к липкому теплу. Запах меди, пота и насилия заполняет мои ноздри. Другая его рука ложится мне на бедро, пальцы собственнически впиваются.

— Ну как я? — спрашивает он с этой своей манящей, безумной ухмылкой.

— Ужасающе, — ухмыляюсь я в ответ.

Его рот врезается в мой. Зубы царапают мою губу, и медный привкус крови наполняет рот. Его ли это кровь, моя или мертвеца — я не знаю, но это неважно. На вкус она как победа.

Он с силой вжимает меня в стену рядом с дверью, и сверху сыплется гипсовая пыль. Его тело давит на моё, твёрдые мышцы к мягкой плоти, а кровавое месиво между нами становится скользкой, скрепляющей пастой. Его рука зарывается в мои волосы, оттягивая голову назад и обнажая горло. Его дыхание горячее и рваное на моей коже.

В другой руке у него всё ещё нож. Холодная сталь упирается мне в бок через тонкую рубашку. Ощущение его, ножа, этой плотской силы между нами вырывает у меня стон.

Он чуть отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, и его глаза полыхают. Медленно, нарочно он поднимает нож, а затем проводит им дорожку вниз по моему горлу, по бешено бьющемуся там пульсу, поверх уже оставленных на мне меток моегоТени и моегоРазума.

Контраст обжигает — холод металла, жар тела, липкое тепло крови. Угроза и обещание, неотличимые друг от друга.

У меня сбивается дыхание, и я выгибаюсь навстречу его прикосновению, требуя большего.

— Сделай это, — шепчу я, голос хриплый. — Пометь меня.