Я вижу очертания этого в его плечах. То, как его руки не знают, куда себя деть. Я не слышу его с Серой, да и не нужно. Я прекрасно читаю по губам по картинке с камеры на своём ноутбуке, но сегодня историю рассказывает именно тишина, то, как он стоит слишком уж собранно, то, как она вдруг замирает.

Кто-то облажался. Или кто-то облажал нас.

Он уходит, и колокольчик звякает своей бодрой маленькой ложью. Детектив не оглядывается, но я знаю, что он знает: я здесь.

А потом остаётся только она под мёртвенным светом ламп, её лицо — как часовня после пожара, почерневшие рёбра, сквозь которые видно небо. Она выглядит сломленной, и что-то у меня внутри болезненно сворачивается набок.

Айе, лучше бы это было не из-за меня. Я облажался? Я имею какое-то отношение к выражению её лица, которое вонзает нож мне в сердце?

Достаю телефон и набираю ей сообщение:

Чуть позже она отвечает:

Айе, а я тогда папа римский. Ни одна девушка не бывает просто в порядке.

Теперь телефон у неё в руке, большие пальцы зависли над экраном, челюсть сжата, пока она смотрит на него. До этого она выглядела сломленной; теперь выглядит так, будто её вырезали изнутри.

— отвечаю я.

Я гашу спереди весь свет, оставляю оборудование сзади в фургоне тихо гудеть и задвигаю шторку. Выхожу, прячу подальше все свои острые углы и захожу тихо.

Она поднимает взгляд, когда я появляюсь.

— Молитва, — говорю так мягко, как только могу.

Её рот не складывается в улыбку, но глаза расширяются от облегчения.

Я делаю шаг к ней, но не нависаю. Я держу при себе единственное, что у меня есть и что не сломает её ещё сильнее этой ночью.

Моё слово. Мою преданность.

— Расскажи мне, — говорю я.

Она рассказывает, и всё выливается наружу: про полимерный состав, запись с машиной Эдди, свидетеля и Алого Палача, который вплёл себя в нашу работу, как самодовольный паучок.

Айе, значит, я всё-таки облажался, просто не нарочно. Это был не я, кого видел свидетель, потому что на деле я — один лишь дым, и кожу я не ношу.

Но именно я дал полиции ниточку, да? Хороший полимерный состав с аккуратными краями, которым я работал с рукой Фарли. Откуда мне было знать, что Эдди тоже использует его? А теперь выходит, что Алый Палач просто потянул за эту ниточку, как ублюдок, которому нравится вязать на кишках, чтобы наложить свою историю поверх нашей.

— Проклятье, Молитва, — говорю я, когда она заканчивает.

— Да, — тихо отвечает она.

— Что ты хочешь сделать? — спрашиваю я. — Ты укажи. Я ударю. Я не сдвинусь, пока ты не скажешь. Я всего лишь человек, который ломает вещи по твоему приказу.

Её подбородок чуть приподнимается, и она вглядывается мне в лицо. Единственное, что она там найдёт, — это клинок, отточенный и протянутый ей рукоятью вперёд.

Что-то в её позвоночнике вспоминает и выпрямляется. Королева пустоши надевает свою корону, вместе со всей её потускневшей позолотой.

Она протягивает мне свой телефон, на экране которого открыт местный новостной сайт. Заголовок отдаёт у меня во рту металлом, когда я его читаю, а потом я читаю остальное — медленно, внимательно, будто всё изменится, если я моргну.

«Госпитализирована». «Бытовой инцидент». Улица, которую я знаю слишком хорошо.

Майкл Девлин.

Это имя ложится мне на язык, и мне хочется выдрать его оттуда плоскогубцами. Моя рука сжимает её телефон так сильно, что чехол скрипит. В голове поднимается старый гимн, тот самый, про кровь, грехи и смерть, и монстр внутри меня проводит когтями по моим рёбрам.

— Нам нужно покончить с ним, — говорит она. — Правильно.

— Айе, — говорю я. — Сегодня ночью?

— Завтра, — отвечает она.

Шестерёнки за её глазами входят в зацепление и вращаются. Она строит виселицу из идей и верёвки.

Я вдыхаю. Идеально — то, как облегчение и ярость могут жить в одном и том же выдохе.

— Но начнём мы с Фарли, — продолжает она. — Нам нужно нанести ему визит и вырвать зубы из истории Алого Палача, прежде чем она прокусит нас насквозь.

— Мы могли бы ещё и уничтожить улики, — предлагаю я.

Вот та самая улыбка, которой я добивался.

— Серьёзно?

— Айе, — говорю я. — У меня есть растворитель, который заставит этот модный полимерный состав забыть собственное имя, и я могу замутнить поверхность так, что полисы...12 — заметив её недоумение, я поправляюсь: — прости, лаборатория полиции получит неубедительный результат и головную боль. Они будут спорить об этом неделями, пока мы будем водить их за нос кругами. Сделаем так, будто они сами всё испортили. Чуточку конденсата здесь, неправильно помеченный лоток там.

— Ты знаешь, где они хранят улики? — спрашивает она.

— В хранилище вещдоков, айе, — говорю я, уже по памяти выстраивая замки и камеры, чувствуя в горле привкус старого кондиционерного воздуха и пыли. — Подвальный уровень департамента шерифа, две точки доступа по жетону, одна камера со слепой зоной там, где провисает вентиляционный короб. Ночной сменщик, дуболом по имени Ритчи, который по три часа за смену сидит в телефоне и делает вид, будто бросает вэйпы. Кодовая панель, которая заедает на четвёрке, если нажимать медленно. И один старомодный засов, который обожает поцелуй моего маленького отмычечного крючка.

— Да, я поняла, наверное, только половину из этого, — уголок её рта дёргается с одобрением. — Но я вижу, ты такими вещами уже занимался.

— Я часто рву цепь, не разрывая цепь, — бормочу я.

— Да, это я тоже не понимаю, что это значит, — говорит она с лёгким смешком, — но мы не хотим делать ничего, что выглядело бы как умысел. Мы не можем втянуть Эдди в ещё большие неприятности.

— Всё что угодно, — говорю я и подхожу ближе. — Всё что угодно ради тебя.

— Хорошо, — кивает она. — Тогда замутим воду. Сделаем так, чтобы вешать Эдди на это стало рискованно. Винсент не сможет качнуться, если именно эта верёвка начнёт расползаться.

Когда она произносит это имя, её губы поджимаются. Я замечаю, как её рот держит его, словно яд, который она позже собирается выплюнуть в свою святую чашу.

— А Девлин? — спрашиваю, потому что монстр внутри меня уже мечется, но я всё ещё держу каблук у него на шее.

Взгляд Серы скользит к двери заправки, к темнеющему дню, в сторону улицы, где женщина истекала кровью, потому что мы думали, будто можем её спасти. Таким взглядом можно содрать краску.

— Сначала нам нужно найти его, — говорит она.

— Я накрою этот стол, — говорю я. — А потом мы сначала отнимем у него уверенность, а потом лицо. Тихо или громко — как пожелаешь.

— Держи меня в курсе, — кивает она.

Я опускаю голову в едва заметном поклоне.

— Айе, моя Королева.

Она снова улыбается и выдыхает, ниточкой звука, которая дрожит, а потом выравнивается.

— Спасибо, — говорит она, и это слово делает что-то нелепое у меня в груди. — За то, что не пытаешься всё исправить сам. За то, что просто… здесь.

Я не создан для мягкости, но ради неё нахожу способ. Я тянусь к ней и убираю прядь чёрных волос ей за ухо, едва касаясь костяшками щеки в благоговейном прикосновении.

— Всегда, Молитва, — говорю я, и низкий звук цепляется за крючок у меня в горле. — Пока не сгорит мир или я сам.

Она льнёт к моей ладони, и я ощущаю это как рассвет сквозь тюремные прутья, но моя Молитва тоже не слишком умеет нежничать. Она выпрямляется, и её броня вновь встаёт на место, пряжка за пряжкой.

— Но, Джеймс.

— Айе?

— Никакой крови в департаменте шерифа. Оставим её для Девлина.

— Айе, — зверь дуется, потом успокаивается. — Девлину достанется вся музыка. Я подожду до конца твоей смены, когда частный детектив Эдди будет за тобой присматривать.

Она кивает.

— Куда бы он побежал? — спрашивает она скорее себя, чем меня.

— Такие мужчины не бегут. Они оседают и бросают тебе вызов, — говорю я. — Я возьму его след.

Поворачиваюсь, чтобы уйти, но замираю с рукой на двери и оглядываюсь.