Решётка над нами визжит. Металлический вопль заставляет Эдди вздрогнуть. Сверху сыплется пыль. Теневой Папочка теряет контроль. Его ревность теперь — физическая сила, давящая со всех сторон, холодная и удушающая.

Во мне вспыхивает раздражение. У меня нет времени на теневые истерики.

Прежде чем Эдди успевает среагировать, прежде чем снова спросит о шуме, я хватаю его за запястье. Его кожа тёплая, пульс под ней сильный и ровный. Я дёргаю его на себя, тащу к входной двери.

— На улицу, — резко бросаю я. — Здесь слишком много пыли.

Мы выходим на крыльцо, в сырые, прохладные объятия ночи. Я захлопываю за нами дверь, приглушая яростный шёпот Папочки. Дождь покрывает доски крыльца скользкой плёнкой, в воздухе густо стоит запах мокрой земли и гниющих листьев. В высокой траве стрекочут сверчки, их неумолчный хор звучит под вздохами ветра в деревьях и мягким постукиванием дождя. Темнота кажется живой, надвигающейся вплотную.

Эдди высвобождает запястье из моей хватки, но не отступает. Мы стоим в нескольких сантиметрах друг от друга, а дождливая морось оседает на наших лицах.

— Ты оставлял горящие пакеты с собачьим дерьмом на участке Винсента, — заявляет он плоским голосом. — Неоднократно. Это поджог. Нарушение границ частных владений. Я должен тебя арестовать.

— Так почему не арестуешь? — бросаю вызов, делая шаг вперёд и тесня его к перилам крыльца. Мой голос звучит низко, опасно. — Что тебя останавливает, детектив? Долг? Или что-то другое?

Его взгляд прикован к моему, напряжённый и испытующий.

— Потому что я знаю, что он сделал с тобой в Канзас-Сити, — говорит он тихо, но эти слова звучат жестоко в ночном воздухе. — Я читал отчёт. Видел фотографии, — по его телу проходит едва заметная дрожь. — Я должен тебя сдать, но... я не хочу возвращать тебя ему. Я хочу... — его челюсть сжимается. — Не знаю, чего я хочу. Может, помешать тебе убить себя. Спасти тебя от того дерьма, которым ты занимаешься.

Спасти меня? Эти слова разжигают холодную ярость. Мне не нужно спасение. Мне нужен сообщник. Нужен кто-то, кто готов замараться. Или мне нужно, чтобы он оставил меня, сука, в покое.

Дикая ухмылка кривит мои губы.

— Спасти меня? — эхом отзываюсь я, мой голос так и сочится ядом.

Я сокращаю расстояние между нами, прижимаясь всем телом к нему и ещё сильнее втискивая его в перила крыльца. От него исходит жар, и я чувствую твёрдые мускулы под его влажной одеждой.

Я запускаю руку вверх, запутывая пальцы в волосах на его затылке, скребу ногтями по коже головы.

— Думаешь, мне нужен рыцарь, детектив Эдди? Мне нужен ёбаный волкодав, — я прижимаю другую ладонь к его груди, чувствуя, как его сердце колотится под моей рукой. — Он забрал у меня то, что нельзя вернуть. Хочешь спасти меня? Докажи, что ты не в его власти. Докажи, что видишь, какой он монстр. Поверьмне.

Последние слова я выдыхаю почти шипением прямо ему в ухо.

Он замирает. Его дыхание перехватывает. Затем его руки вцепляются в мои бёдра, пальцы больно впиваются в кожу — как клеймо, как вызов.

— Я верю тебе, — рычит он охрипшим голосом. — Но веры недостаточно, верно? Тебе нужна кровь.

— Я хочувсего, — огрызаюсь в ответ, и мои зубы находят напряжённую жилу на его шее.

Я кусаю его, сильно, чувствуя вкус соли, дождя и металлический привкус его кожи.

Он кряхтит — этот звук вырывается из самой глубины его груди: наполовину боль, наполовину ярость. Его руки сжимаются сильнее, он притягивает меня ещё ближе, буквально вжимая в себя. Затем он отшвыривает меня назад, к грубому деревянному сайдингу дома. От удара у меня перехватывает дыхание. Дождевая вода стекает мне за шиворот сквозь дыры в крыше крыльца.

Затем он целует меня так, словно пытается выжечь клеймо на моих губах. Его рот горячий и требовательный, зубы скрежещут. Я кусаюсь в ответ, до крови, и медный вкус заполняет мой рот. Я вцепляюсь в его кожаную куртку, мои ногти рвут ткань рубашки в поисках кожи.

Он прижимает мои запястья над головой, вминая моё тело в безжалостное дерево. Его колено заставляет мои ноги разойтись. Трение грубое, электрическое, пока я дёргаюсь навстречу ему.

Его свободная рука зарывается в мои волосы, запрокидывая мою голову и обнажая горло. Он впивается зубами в нежную плоть чуть ниже челюсти. Вспыхивает боль — резкая и яркая, в унисон бешеному жару, закручивающемуся внизу живота. Я выгибаюсь навстречу, из моего горла вырывается беззвучный рык.

Он отпускает мои запястья. Мои руки падают вниз, я хватаюсь за его рубашку, джинсы, срывая пуговицы и сжимая его набухшую плоть, рвущуюся сквозь ткань. Я провожу пальцами по твёрдым мышцам его груди и вонзаю в них ногти.

Он стонет, звук получается надрывным, и его рука скользит вниз по моему телу, а затем под рубашку. Его пальцы грубо задевают мои рёбра, прежде чем находят изгиб груди. Большой палец очерчивает сосок сквозь тонкую ткань бюстгальтера — это грубое, намеренное трение заставляет меня ахнуть.

Я просовываю руку между нами, возясь с пряжкой его ремня, холодный металл скользкий от дождя. Он помогает мне, спуская штаны и боксеры ровно настолько, чтобы его член вырвался на свободу — твёрдый, толстый, пульсирующий в моей ладони. Я провожу по нему один раз, по-хозяйски, чувствуя его дрожь и биение.

Затем я направляю его к своему входу. Я мокрая, изнывающая, влажная ткань моих леггинсов уже спущена. Сделал это он или я сама? Он входит в меня одним грубым толчком, погружаясь до самого основания.

Растяжение происходит внезапно, и я вскрикиваю, этот звук поглощается дождём и ветром. Он замирает на мгновение, находясь глубоко внутри, его дыхание сбитое и резкое у моего горла.

Затем он отстраняется и снова вбивается в меня. И ещё раз. Чисто первобытно и по-животному — наказание и обладание, слитые в каждом яростном движении. Грубое дерево царапает мне спину, когда он задирает мою рубашку ещё выше и сжимает сосок.

Дождь жалит мне лицо, а молнии в вышине вспыхивают в его напряжённом взгляде. Его бёдра работают как поршни, вбиваясь в меня с силой, от которой перехватывает дыхание и которая подбрасывает меня вверх по стене с каждым толчком.

Я обхватываю его талию ногами, впиваясь пятками ему в спину, притягивая его ещё глубже, ещё сильнее.

Он кусает меня за плечо. Я провожу ногтями по его позвоночнику, чувствуя, как под кончиками пальцев проступает кровь. Он рычит, и эта вибрация гулом проходит через всё моё тело. Его рука снова вцепляется в мои волосы, контролируя мою голову и заставляя встретиться с ним взглядом. Его глаза дикие, первобытные, лишённые всякого притворства.

Сейчас там нет никакого детектива. Только человек, поглощённый тем же тёмным пламенем, что горит во мне. Он видит руины. Он видит ярость. И он не бежит.

Я тоже это вижу — понимание, готовность шагнуть в бездну. Это не просто трах. Это пакт, скреплённый плотью, громом и общей яростью на несправедливость монстров.

Он выбирает сторону. Мою сторону.

Оргазм вырывает из горла хриплый крик — яростная волна достигает пика и разбивается. Детонация напряжения, копившегося внутри с тех пор, как он произнёс «Пенелопа Сескени».

— Кончи в меня, — настаиваю я шёпотом. — Я не забеременею.

Не с моим свежим запасом противозачаточных и отрицательными тестами на заболевания, передающиеся через кровь.

Его толчки становятся беспорядочными, теряя свой брутальный ритм. Гортанный стон вырывается у него, когда он в последний раз вбивается в меня до упора, содрогаясь и сильно прижавшись лбом к моей ключице.

Мы оседаем у стены, дрожа от напряжения и адреналина, а дождь делает нашу кожу скользкой, прилепляя волосы к лицам.

Его дыхание хрипит у моего уха, неровное и прерывистое. Он шевелится, его рука всё ещё крепко обхватывает мою талию, его тело кажется тяжёлым, тёплым грузом рядом с моим в этой прохладе.

— Я ещё не закончил с тобой, — шепчет он, и эти слова звучат грубо и обнажённо.

Смех пузырится глубоко в моей груди — дикий, жестокий смех, вторящий первобытной силе, до сих пор гудящей в моих венах. Я откидываю голову назад, подставляя лицо дождю.