Я медленно веду пальцами к голенищу ботинка, где спрятан нож. Пистолет слишком заметно выпирал в кармане штанов, поэтому он в моём шкафчике, но всё, что мне нужно, — это нацелить нож в мягкие места, например в горло, живот или внутреннюю сторону бедра. Если ударить в последнее, можно попытаться перерезать бедренную артерию и дать ему быстро истечь кровью.

Доставай. Сейчас же.

Но рука дрожит. Не от страха, а от такой раскалённой добела ярости, что она вибрирует в моих костях. Ярости от того, что моё тело помнит слишком похожую сцену. Ярости от того, что мышцы помнят, как складываться, как вздрагивать, как подчиняться, когда мне хочется рвать и кромсать. Ярости от того, что этоон научил моё тело этому языку.

Языку жертвы.

Рука Рика скользит выше под мою футболку, задевая рёбра, а его прикосновение — больная пародия на ласку. Его дыхание касается моего уха.

— Спорим, за этой красной помадой у тебя скрывается очень грязный ротик, — шепчет он.

Его вторая рука взмывает вверх, неожиданно быстро для пьяного. Он хватает меня за затылок, пальцы путаются в волосах, и с силой толкает моё лицо вниз, к бугру на передней части его джинсов.

Из моего горла вырывается глухой звук, но не крик. Я больше не кричу. Этот урок я усвоила слишком хорошо. Крики — это приглашение. Они делают всё только хуже.

Его хватка крепнет, заставляя меня опустить голову ещё ниже. Я чувствую запах денима, кислого пота, затхлой вони под ним. По краям зрения всё расплывается. Я вижу грязный пол, его потускневшую пряжку ремня.

Свободной рукой он дёргает молнию, резко тянет её вниз, и от этого движения я невольно вздрагиваю. Он вытаскивает своё полутвёрдое, жалкое подобие члена. Грубо сжимая мои волосы, он силой тянет моё лицо к себе.

— Открой, — приказывает он, и это слово густо пропитано похотью.

В таком согнутом положении мне проще добраться до ножа в ботинке. Вместо того чтобы подчиниться, я тянусь к нему.

— Я сказал, открой, шлюха, — он сжимает член в кулаке и вталкивает головку мне в губы, но я только сильнее стискиваю рот. — Открой, мать твою!

Смыкаю пальцы на рукояти ножа, и ясность прорезает туман моей ярости. Я собираюсь вспороть его. Я покажу ему, на что способна девушка, когда с неё довольно. Я размажу его внутренности по полу.

Но Рик замечает лезвие, взметнувшееся к нему, хватает меня за запястье и выкручивает. Мир кренится, и я вскрикиваю от боли. Нож выскальзывает из моих пальцев и с лязгом падает на бетонный пол.

— И что ты думала сделать, а? — он с силой бьёт меня по лицу, сбивая на пол, и у меня в глазах вспыхивают слёзы. — Ты на меняработаешь, сука. Будешь делать то, что я тебе скажу. Ты меня слышишь? Блядь!

Он подхватывает нож, и мои плечи опускаются. Шаг за шагом он отнимает у меня всё больше власти, но полного контроля я ему не отдам. Не отдам. Если доберусь до пистолета в шкафчике, я с этим покончу.

Я начинаю подниматься, когда он кулаком дёргает меня за волосы на затылке.

— Ну что, попробуем ещё раз? — он подносит лезвие к моей шее и прижимает к коже. — Открой свой грёбаный рот, или я выпущу из тебя всю кровь, сука.

Если я этого не сделаю, он убьёт меня. Если сделаю — он убьёт меня. Это он делает со всеми остальными женщинами, которые здесь работали? Приводит их в подсобку «Gas N' Go»?

Мой пульс ровно бьётся тревогой между ушами. Мне нужен пистолет, да, но у меня всё ещё есть зубы. Пусть режет меня, если я буду ухмыляться вокруг его откушенного члена.

Я широко открываю рот, кровь стекает из уголков губ после удара. Он тут же толкается внутрь, теперь его член твёрдый и налитый. Этот больной, извращённый ублюдок заводится от физического насилия.

С громким стоном он выходит, а потом снова начинает толкаться внутрь, но движения у него неловкие, дёрганые. Член скользит по моей щеке и тычется мне в ухо.

Я открываю рот ещё шире и замираю совершенно неподвижно, чтобы в следующий раз он уж точно попал как надо — прежде чем я пущу в ход зубы.

И тут звенит колокольчик над входной дверью.

Этот звук режет напряжённую тишину подсобки своей внезапной громкостью. Рик замирает. Его хватка на моём затылке слабеет, и он смеётся.

— Сейчас вернусь, милая, — он похлопывает меня по голове, как собаку.

Как будто всё это шутка.

Как будто я останусь тут, на своих ёбаных коленях, и буду ждать.

Он засовывает мой нож в карман, прячет член обратно в джинсы и уходит.

Уже в следующую секунду я на ногах, бросаюсь к двери и к пушке в своём шкафчике в дальнем конце магазина. Мне, блядь, похуй, если какой-нибудь покупатель увидит, что я собираюсь сделать.

Раздаются шаги — не нерешительное шарканье позднего покупателя, заглянувшего за чипсами. Эти шаги быстрые, уверенные, тяжёлые ботинки грохочут по линолеуму.

Потянувшись к двери комнаты отдыха, я поворачиваю голову в сторону торгового зала.

— Что?.. — в третьем проходе улыбка исчезает с лица Рика, когда он сталкивается с бурей этих шагов.

Он шарит в кармане как раз в тот момент, когда на него бросается Джеймс.

Мой Джеймс.

Мой сталкер.

Лицо Джеймса — маска ярости, искажённая ужасающей улыбкой. Его голубые глаза ярко горят, лихорадочные, устремлённые только на Рика. От обаятельного, мальчишеского шотландца не осталось и следа. Передо мной чистый хищник.

— Эту голову, блядь, не тебе трогать, — рычит Джеймс.

Его голос низкий, гортанный, и акцент в нём становится рваным от ярости.

Он движется как молния. Его рука взмывает вперёд, хватает Рика за воротник его заляпанной рабочей рубашки, и он отрывает его от пола так, будто тот ничего не весит. Рик взвизгивает, беспомощно дёргаясь, но Джеймс не медлит. Он тащит его, спотыкающегося и захлёбывающегося, прочь из торгового зала, к коридору с туалетами.

— Эй! Стой! Какого хрена! — протестует Рик.

Джеймс пинком распахивает дверь мужского туалета.

Дверь захлопывается за ними.

А потом начинаются звуки.

Тошнотворныйхруст, словно кулак встречается с костью. Приглушённый крик, резко оборвавшийся. Ещё один удар, на этот раз более влажный. Захлёбывающийся стон. Звук чего-то тяжёлого, рухнувшего на кафельный пол.

Я стою, застыв у комнаты отдыха, и слушаю. Дышу короткими, поверхностными вдохами, а кожа головы саднит там, где Рик дёргал меня за волосы.

Холодная, чистая волна облегчения растекается по моим венам, как ледяная вода. Кто-то делает то, чего не смогла сделать я. То, на что у меня не хватило времени. Кто-то заставляет его расплачиваться. Кто-то переводит мою безмолвную, вопящую ярость в действие.

Я словно плыву к двери туалета и толкаю её.

Картина внутри: жестокий натюрморт под резким флуоресцентным светом. Рик обмяк у стены под раковиной. Его лицо — сплошное месиво из крови и опухоли. Один глаз уже заплыл, а второй смотрит ошалело и расфокусировано. Кровь хлещет из сломанного носа и разбитых губ, пропитывая перед рубашки. Его дыхание влажно клокочет в груди. Одна рука висит под неестественным углом.

И всё это — за секунды, может, за минуты. И всё это — ради меня.

Джеймс стоит над ним, тяжело дыша. Костяшки у него сбиты в кровь. Алые брызги размазаны по его белой футболке, по шее, по челюсти. Он смотрит на Рика с полнейшим презрением, потом сплёвывает, и плевок шлёпается на изуродованную щёку Рика.

Потом он оборачивается и видит меня в дверях. Выражение его лица не смягчается, но дикость в его глазах чуть оседает. Он перешагивает через распростёртое тело Рика, не обращая внимания на слабый стон мужчины.

— Он тебя больше не тронет, — говорит Джеймс, голос у него всё ещё грубый, но уже спокойнее. Он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, его взгляд скользит по моему лицу, по позе, выискивая повреждения с напряжённой внимательностью того, кто считает, что я ему принадлежу. — Обещаю.

Я улыбаюсь крови на его руках, яростному чувству собственничества в его глазах, той небрежной жестокости, что только что развернулась, потому что Рик посмел тронуть то, что Джеймс считает своим.