Я иду вперёд.

Церковь неправильная, искривлённая, как некоторые вещи во снах. Скамьи там, где должны быть, ряды тёмного дерева с синими мягкими сиденьями, сборниками гимнов, вложенными в спинки. Алтарь стоит в дальнем конце под окном-розой, которое разливает по каменному полу свет цвета луны. Витражные святые смотрят вниз со своих панелей своей нарисованной скорбью и позолоченными нимбами.

Но пропорции лгут. Проход тянется длиннее, чем позволяет физика, алтарь отдаляется, даже когда я иду к нему, а сводчатый потолок расплывается каждый раз, когда я смотрю на него, и снова становится чётким, когда отвожу взгляд.

Я прохожу мимо исповедальни. Дверца приоткрыта. Внутри мужчина в священническом облачении сидит, склонив голову, но, присмотревшись, я вижу, что облачение пустое, полое, уложенное вокруг столба пыли, который держит форму.

Этот сон уже, мать его, странный, а он только начался.

Стояния крестного пути развешаны по стенам, но сцены все неправильные. Христос, несущий крест, — это Христос, несущий меня: моё тело перекинуто через его плечи, мои чёрные волосы рассыпались по его спине. Христос, прибитый к дереву, — это Христос, прибитый к земле в переулке, в том самом, где моя жизнь закончилась впервые. Христос, положенный во гроб, — это Христос, положенный в мой старый дом в Канзас-Сити, под землю, через которую я пять лет прорывалась когтями, пытаясь найти путь обратно к дневному свету.

Церковь знает, что я такое. Церковь знает, что со мной сделали. И церковь, созданная отталкивать таких, как я, понимает, что я уже внутри.

Я дохожу до трансепта27, и именно тогда замечаю его.

Винсент в третьей скамье от начала, с левой стороны.

Он лежит прямо на синей ткани и крепко спит. Рот слегка приоткрыт, грудь поднимается и опускается в мягком ритме мужчины, который верит, что он в безопасности. Руки сложены на животе, пальцы переплетены, поза человека, лежащего в гробу.

Хорошо. Тренируется.

Я иду к нему. Камень под ногами холодный, и холод поднимается по моим ногам, расцветает в груди и становится холодным огнём, который был моим единственным источником тепла с тех пор, как я вытащила себя из Канзас-Сити и решила, что лучше буду оружием, чем женщиной. Королевой, а не изгнанницей.

Я останавливаюсь рядом с ним и смотрю вниз, на мужчину, который меня сломал.

В мире бодрствования он когда-то был шерифом. У него был значок, пистолет, форма, участок, репутация и накопленная власть, которую он носил как броню. Я отняла у него всё это с помощью судьи Каллахана, ныне покойного, но Винсента всё ещё защищает каждый институт, который когда-либо выбирал удобную ложь вместо неудобной женщины.

Но здесь он — спящий мужчина в мятой одежде, с серой щетиной на подбородке и дорожкой слюны в уголке рта.

Здесь у него нет ничего.

У меня есть всё.

Прикоснись, — шепчет Папочка в глубине моего разума.

Я протягиваю руку и касаюсь двумя пальцами его лба.

Мир складывается.

Коридор схлопывается внутрь, и меня протягивает через контакт, как воду в слив, выдёргивая с порога во влажные внутренности спящего разума Винсента.

Переход жёсткий и тошнотворный. На один сбитый с толку вдох я нигде, а потом где-то, и я жалею, что оказалась там.

Я почти уверена, что нахожусь в доме Винсента, потому что узнаю его современную форму.

И Винсент…

Он здесь.

Этот Винсент между женских ног, его тело вколачивается в неё. Рукава рубашки закатаны до локтей, брюки сбились вокруг щиколоток. Каждый толчок — жестокий удар всем телом, от которого содрогается обеденный стол, на котором лежит женщина, а ножки скребут по плитке. Он трахает её механичным, неумолимым ритмом, звук влажный и рвущий.

Женщина на столе — не я. И не его мёртвая жена Эвелин.

Я заставляю себя смотреть. Такова цена входа в такое место, плата, которую пространство сна взимает за вход. Она молодая и блондинка, какой когда-то была я. Её запястья стянуты пластиковыми хомутами к ножкам стола над головой, рот заклеен скотчем, глаза открыты, она в сознании и настолько далеко за гранью ужаса, что вышла с другой стороны во что-то пустое и звериное.

Я не знаю её, потому что она ненастоящая. Она собирательный образ, сумма всех женщин, с которыми Винсент когда-либо такое делал, сшитая его спящим разумом в одно тело, которое он может трахать вечно.

И он напевает.

Оннапевает.

Ярость, поднимающаяся во мне, такая чистая, что ощущается как благодать. Что-то холодное. Что-то с острыми краями.

Винсент ещё меня не заметил. Во сне он сновидец, а я вторженец, и правила здесь могу гнуть я. Теперь это моя территория, не его.

Мои босые ноги отрываются от пола. Тело медленно поворачивается, пока я не оказываюсь вверх ногами. Чёрные волосы свисают к плитке, словно занавес из чернил.

Я иду по потолку к нему. Каждый шаг оставляет след, похожий на те кровавые отпечатки, что поднимались по стенам моего дома.

— Винсент, — мой голос падает на него сверху.

Он замирает. Напев обрывается на середине ноты, а затем он поворачивается и оглядывается.

Потом смотрит вверх.

Звук, который он издаёт, меньше крика, более непроизвольный, сдавленный, влажный вдох. Его тело так резко дёргается назад, что стол с женщиной на нём скребёт по полу до самой стены.

— Почему ты здесь? — его глаза впиваются в меня.

— Потому что я хочу поговорить о том, что ты такое, — говорю я. — Но сначала убери свой жалкий маленький член.

Сон несёт мой голос, позволяет каждой щепке дерева услышать голос женщины, которую он изнасиловал.

Его зрачки расширяются. Дыхание останавливается.

В его молчании, в его неподвижности я выпускаю холодный огонь.

Он выходит из меня медленным выдохом. Он меняет окружающее, и мы снова оказываемся в церкви, но всё ещё заперты в наших снах. Моё зимнее дыхание покрывает скамьи инеем, кристаллизует святую воду в купели и затягивает витражи ледяной кожей, которая трескает каждого нарисованного святого прямо по лицу. Температура в церкви резко падает, и дыхание Винсента белеет облачком.

Он пытается встать и обнаруживает, что скамья разрослась вокруг него: дерево размягчается и течёт вверх по его бёдрам, по тазу, запирая его на месте, как человека, застывшего в янтаре.

— Что?.. Это сон, — он бьётся, но скамья держит его. — Я могу проснуться.

— Вперёд, — я развожу руками. Тени под моей кожей выходят на поверхность, обвиваясь вокруг запястий и пальцев медленными тёмными лентами, которые ловят витражный свет и пожирают его. — Попробуй.

Он зажмуривается. Усилие идёт рябью по его лицу, сосредоточенность мужчины, пытающегося заставить себя проснуться одной лишь волей. Его веки дрожат. Челюсть сжимается. Вена пульсирует на виске.

Ничего не происходит.

— Ты нигде не в безопасности, правда? — я склоняю голову. Движение ощущается неправильным, словно шея согнулась сильнее, чем должна, и я вижу, как он замечает эту неправильность, вижу, как первая трещина настоящего ужаса расползается по его лицу, пока я подхожу ближе, оставляя за собой следы на замёрзшем полу. — Каково это? Каково знать, что теперь добыча — ты?

Делаю шаг ближе. Каменный проход сужается, подводя меня к нему.

— Чего ты хочешь? — его глаза снова распахиваются, широкие и перепуганные.

— Давай выясним, что ты помнишь, Винсент, — я улыбаюсь, наклоняясь над ним, тёмной улыбкой, полной слишком большого количества заострённых зубов. — Давай выясним вместе.

Я проникаю ему в голову.

Моя рука проходит сквозь кожу, сквозь череп, словно всё это сделано из воды, и я смыкаю пальцы вокруг того, что питает его. Когда я сжимаю, воспоминания выливаются из него, как чернила.

Я вижу себя.

На пять лет моложе, светлые волосы, на двадцать килограмм легче, смеюсь над чем-то, что сказала подруга в баре в Канзас-Сити, смехом женщины, которая ещё верила, что мир в целом справедлив. Я вижу Винсента в смокинге за соседним столом, он наблюдает. Его окружает группа мужчин, явно пьяных.