Хирург, колдующий над ее рукой, громко, нервно сглотнул.

Он переводил ошалелый взгляд с меня на нее и обратно, явно не понимая, как два человека могут спокойно обсуждать архитектуру, пока одному из них зашивают разорванную плоть.

— Напомни мне никогда не злить тебя в барах. Ты опасная женщина.

— Вы злите меня каждый божий день. И, как видите, вы до сих пор целы.

— Значит, у меня хороший запас прочности, — я улыбнулся, глядя на ее губы. — Ты потрясающая.

Слова сорвались с языка сами собой. Без сарказма, без двойного дна. Абсолютно чистая, обнаженная правда.

Аня замерла.

— Вы тоже… — вдруг почти шепотом ответила она, и ее пальцы в моей руке дрогнули, переплетаясь с моими еще крепче. — Нормальный. Иногда. Когда не ведете себя как самовлюбленный диктатор.

— Я запомню этот комплимент. Буду нести его как знамя.

— Всё, — выдохнул хирург, откладывая окровавленный инструмент с таким видом, словно сам только что побывал на пытке. — Обрабатываю и накладываю повязку.

Аня медленно выдохнула.

Я осторожно отпустил ее ладонь и притянул к себе. Не как начальник стажера. А как мужчина — свою женщину.

Она уткнулась лбом мне куда-то в ключицу, пряча лицо. Я чувствовал, как колотится ее сердце, чувствовал тепло ее тела. Зарылся пальцами в ее растрепанные волосы на затылке.

— Всё закончилось, — тихо произнес, прижимая к себе. — Поехали домой.

Аня кивнула, не поднимая головы, и впервые за весь этот безумный вечер я услышал, как она тихо, с облегчением шмыгнула носом мне в рубашку.

Мой личный, не поддающийся никаким расчетам проект.

И я точно знал, что эту конструкцию я никому не позволю сломать.

Глава 35

Я проспала до обеда. И никто, мать их, никто в этом доме меня не разбудил.

Когда я с трудом разлепила глаза и сфокусировала взгляд на электронных часах, стоящих на прикроватной тумбочке, цифры «12:45» подействовали на меня как удар током.

— Твою мать! — вырвалось у меня хриплым шепотом.

Сон как рукой сняло.

Я подскочила на кровати, тут же зашипев от боли — зашитая вчера ладонь пульсировала под тугой марлевой повязкой, напоминая о ночном кошмаре в баре.

Я опоздала на пары. Совсем. Безнадежно.

В панике сорвавшись с места, я пулей залетела в ванную.

Быстро, стараясь не мочить забинтованную руку, приняла душ. Времени на то, чтобы высушить волосы, уже не было — с них капала вода, заливая спину. Я судорожно натянула чистые джинсы, схватила первую попавшуюся футболку, надела ее и, схватив рюкзак, бросилась вниз…

Я забыла надеть толстовку.

Мой мозг, перегруженный стрессом, болью и страхом опоздания, просто вычеркнул этот обязательный, многолетний ритуал из памяти.

Я поняла это только тогда, когда выскочила в коридор и нос к носу столкнулась с Ликой. Она как раз спускалась, выглядя, как всегда, так, словно собралась на красную ковровую дорожку.

Она замерла.

Ее взгляд, скользнувший по моему лицу, вдруг опустился ниже. На мои открытые руки. На плечи. На ключицы.

Я увидела, как расширились ее идеально накрашенные глаза. Как приоткрылся рот. И этот взгляд… Боже, как же я ненавидела этот взгляд. В нем плескалась жуткая, липкая смесь первобытного ужаса и удушающей, тяжелой жалости.

Кожу мгновенно обдало ледяным холодом.

Да прекрати уже так пялиться, — в отчаянии подумала, сжимая челюсти.

— Доброе утро, — бросила я сдавленно, не глядя ей в глаза, и, обогнув по широкой дуге, практически сбежала вниз по лестнице.

В холле было пусто.

С кухни доносился негромкий голос Марка — он с кем-то разговаривал по телефону.

Я зашла в арку, стараясь дышать ровно. Марк стоял спиной ко мне, у кофемашины. Он слушал собеседника и одновременно наблюдал, как темная струйка кофе льется в чашку.

Тихонько села на крайний барный стул, положила забинтованную руку на прохладный мрамор и стала ждать, пока он закончит.

Сзади послышался легкий стук каблуков. Лика вошла на кухню и тут же села на соседний стул, прямо рядом со мной.

И она снова уставилась на мои руки.

Я чувствовала этот взгляд кожей. Он жег меня, сверлил, заставляя внутренности скручиваться в тугой, болезненный узел. Я упрямо смотрела прямо перед собой.

Марк закончил разговор, коротко попрощавшись, и сбросил вызов.

Он повернулся, взял фарфоровую чашку с дымящимся кофе за блюдце и подошел к нашему краю острова.

Лика, расплывшись улыбке, потянулась к чашке.

— Ой, Маркуша, спасибо, ты просто мысли мои…

Шлеп.

Марк абсолютно безжалостно, не церемонясь, ударил ее по изящным пальцам своей большой ладонью. Лика обиженно ойкнула и отдернула руки.

А Марк, даже не посмотрев на бывшую, плавно сдвинул чашку с кофе прямо ко мне.

Это было так неожиданно, что я растерянно заморгала, переводя взгляд с дымящегося кофе на его непроницаемое лицо.

Лика рядом возмущенно надула губы, но промолчала, видимо, почувствовав в атмосфере что-то такое, во что лучше не лезть.

Марк оперся руками о столешницу. Его темный, тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, затем опустился на забинтованную правую руку, а после — остановился на моих глазах. В них не было жалости. Только стальное, непреклонное ожидание.

— Ты обещала мне рассказать.

Мое сердце пропустило удар.

Я судорожно сглотнула. Посмотрела на Лику, которая сидела рядом, навострив уши, а затем снова на него.

— Да.

— В кабинете? — он чуть склонил голову, прекрасно понимая, что при посторонних я не произнесу ни слова.

Я молча кивнула.

Двери кабинета захлопнулись, отрезая нас от остального дома.

Марк прошел к своему столу, но садиться не стал.

Он просто прислонился к столешнице, скрестив руки на груди.

А вот я села.

Тишина в кабинете давила на барабанные перепонки. Я смотрела на свои шрамы на предплечьях, и мне казалось, что воздух в комнате закончился.

Как сказать это вслух?

Как облечь этот ад в слова?

— Начну с того, — мой голос дрогнул, прозвучав глухо и чуждо, — что мой родной отец бросил маму, еще когда она была беременной.

Марк не шелохнулся. Он просто смотрел на меня, не перебивая.

— Жили мы тяжело. А когда мне было пять, она сошлась с одним мужчиной. Он переехал к нам. Он был хорошим… По крайней мере, мне тогда казалось, что он любил ее. И ко мне относился нормально.

Я зажмурилась, чувствуя, как перед глазами вспыхивают картинки из прошлого, которые я так старательно хоронила на задворках памяти.

— В четырнадцать я узнала, что он ее сутенер.

В кабинете стало так тихо, что я слышала собственное сбивчивое дыхание. Я не подняла на Марка глаз, боясь увидеть в них отвращение.

— В тот день… У мамы случилась передозировка. Я вызвала скорую. Они приехали, успели ее откачать и увезли в реанимацию. А я… я осталась в квартире с ним. Я точно не помню, как всё началось и с чего именно. К нему пришли его приятели.

Я сделала глоток кофе.

— Меня насиловали, резали и жгли несколько недель. Они делали со мной всё, что хотели. И чтобы я не сопротивлялась, не кричала, не пыталась сбежать… они меня накачивали. Я не знаю, что это было. Постоянно делали мне уколы. Я лежала в абсолютном дурмане, парализованная, чувствуя только боль, но не могла даже пошевелить рукой.

Я наконец подняла глаза на Марка.

Он стоял у стола, превратившись в каменную статую. Его лицо было серым, страшным в своей неподвижности. Желваки на скулах вздулись так, что, казалось, сейчас треснет кожа.

В его потемневших, почти черных глазах клубилась такая бездонная, первобытная ярость, что мне на секунду стало страшно.

— Это продолжалось до тех пор, пока школа не хватилась, что меня слишком долго нет. Учительница пришла с полицией. С тех пор я не пью никакие таблетки, кроме своей терапии, которую обязана пить, чтобы жить. И я не позволяю делать мне уколы. Никогда. Никому. Даже если это анестезия. Думаю, понимаете теперь почему.