— Ты никуда отсюда не уйдешь. А сбежишь опять, я лично приеду за тобой.

Я вскинула подбородок.

— И что вы сделаете? Прикуете меня к батарее? Запрете в комнате? Вы не имеете на меня никаких прав.

— Я сказал, ты останешься, — он сделал неуверенный, но тяжелый шаг в мою сторону, переступая порог комнаты.

— Нет.

Он остановился. Смотрел на меня сверху вниз, и его грудь тяжело вздымалась.

— Не выводи меня из себя Ань. Мы по-моему уже обсуждали, что не позволю тебе или кому то еще обижать мою дочь. А если ты уедешь, то она снова расстроится и злится будет на меня. А я вообще в этой ситуации жертва.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

Жертва? Серьезно?

Наглость этого заявления была настолько монументальной, настолько абсурдной, что моя истерика, готовая вот-вот вырваться наружу, просто захлебнулась сама в себе.

Он вломился в мою спальню, увидел то, что я поклялась никому не показывать, довел меня до нервного срыва, а теперь стоит и на полном серьезе заявляет, что он тут пострадавшая сторона⁈

Я открыла рот, чтобы выдать ему всё, что думаю о его «жертвенности», но слова застряли в горле.

Марк снова пошатнулся.

Лицо резко посерело и он начал заваливаться вбок.

Инстинкт сработал быстрее обиды. Я метнулась к нему, не раздумывая, подхватывая под руку, подставляя свое плечо.

Он был тяжелым. Нереально, пугающе тяжелым.

— Черт! — вырвалось у меня, когда мы вместе едва не рухнули на паркет.

Я из последних сил вцепилась в него, перекидывая его тяжелую горячую руку через свою шею, и кое-как, спотыкаясь, дотащила до края своей кровати.

Он тяжело осел на матрас. Откинул голову назад, закрыл глаза и со свистом, хрипло втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

Я отступила на шаг, скрестив руки на груди.

— Тебе нужно вызвать… кого-нибудь, — мой голос всё еще подрагивал, но я заставила себя говорить ровно. — Врача? Ты не должен был…

— Не должен был что? — он открыл глаза. — Вставать? Или заходить сюда?

Я отвела взгляд. Ком в горле снова стал невыносимо тугим.

— Ты не должен был видеть.

— Я не буду спрашивать сейчас. Я дам тебе время. Но ты мне расскажешь. И ты никуда не уедешь. Поняла? Твоя практика начинается и ты будешь сидеть в моем кабинете.

— Вы не можете мне приказывать.

— Могу. И буду, — он криво, устало усмехнулся, потирая бедро. — Потому что если ты уйдешь, мне придется бегать за тобой по всей Москве. А я, как видишь, пока не в лучшей спортивной форме.

Я смотрела на него. На его упрямый, покрытый легкой щетиной подбородок, на взмокшую от пота черную футболку с пыльным следом от моего кроссовка на груди.

Это был сюрреализм чистой воды.

Я ненавидела его за то, что он влез в мою душу, и одновременно с этим… я была единственным человеком в этом доме, который только что видел, как он сделал свои первые шаги.

Я рассмеялась.

Тихо, почти истерично, прикрывая рот ладонью.

Смех вырывался толчками, снимая то невыносимое, удушающее напряжение, которое сдавливало грудную клетку последние десять минут.

Марк нахмурился.

— Что?

Я замотала головой, пытаясь успокоиться и стереть с губ эту нервную улыбку.

— Да так… мыслям своим смеюсь. Вот подумала, и смешно стало.

— О чем?

— О том, что я увидела ваши первые шаги.

Он замер, а потом хмыкнул. Коротко, низко, и откинулся назад, упираясь руками в матрас за спиной.

— Ну извини, что не к игрушке потянулся и не к мамочке пошел. У каждого свои стимулы. Доктор говорил, мне нужен сильный эмоциональный всплеск, чтобы пробить психосоматический блок. Полет сибирской белки с трехметровой высоты — нестандартный метод терапии, конечно, но, как видишь, рабочий.

— И вы решили отметить свое исцеление тем, что вломились ко мне в спальню, чтобы поругаться?

— Я пришел объяснить тебе, почему в архитекторов не стоит кидаться обувью, но, видимо, переоценил свои физические возможности.

Он попытался пошевелить ногой, и его лицо тут же исказила гримаса боли. Он тяжело задышал.

Вся ирония ситуации моментально улетучилась. Передо мной сидел не всемогущий тиран, а человек, чье тело сейчас буквально горело от перенапряжения.

— Тебе… вам нужно кресло, — тихо сказала я, окончательно запутываясь в том, как к нему обращаться. — Вы не дойдете обратно сами. Вы по лестнице-то как поднялись?

— На чистом упрямстве и матерном запасе, — процедил Марк, растирая бедро пальцами. — Спуститься точно не выйдет. Гравитация будет против.

— Кого позвать?

— Никого, тут останусь.

Я моргнула, решив, что у меня снова проблемы со слухом.

— Чего?..

Он прищурился и медленно, с откровенным, вызывающим интересом осмотрел меня с ног до головы. Улыбается чего-то, гад.

— Сиськи покажешь? Не успел рассмотреть.

Глава 24

Утро началось с того, что я проснулась в чужой кровати.

Я выползла из-под шелкового одеяла в комнате Риты, разминая затекшую шею. Самой хозяйки, разумеется, не было — Власова, как всегда, где-то шаталась всю ночь, полностью оправдывая свой статус неуловимой тусовщицы. А я спала здесь по одной простой причине: моя гостевая спальня была оккупирована.

Вчерашний вечер закончился феерично.

После своей возмутительной просьбы показать грудь, Марк Александрович наотрез отказался пересаживаться в коляску, чтобы уехать к себе. Уходить на своих двоих он тоже не стал — видимо, геройский лимит шагов на тот день был исчерпан. Он просто бесцеремонно потребовал принести ему его телефон из кабинета, а когда я, всё еще пребывая в состоянии шока, выполнила приказ, этот невыносимый человек просто выставил меня за дверь.

Из моей же комнаты.

Впрочем, этому я уже даже не удивлялась. Наглость Соболева не знала границ, это была константа, не подлежащая сомнению.

Я вышла в коридор и на цыпочках подошла к двери своей спальни. Осторожно постучала.

Тишина.

Приоткрыла дверь, заглядывая внутрь. Никого. Кровать пуста, постель слегка смята, а инвалидная коляска исчезла.

— Вот и славненько, — пробормотала себе под нос, с облегчением выдыхая.

Закрывшись в ванной, я приняла утренний душ, пытаясь смыть с себя остатки вчерашнего стресса. Волосы, которые высохли еще вчера вечером без всякой укладки, сегодня решили устроить забастовку и торчали в разные стороны. Я кое-как собрала их в небрежный растрепанный хвост на затылке — выглядело ужасно, но сил на борьбу с ними не было.

Выйдя в комнату, я подошла к креслу, на котором висел мой любимый худи.

Я протянула руку, коснулась плотной ткани и замерла. В доме по-прежнему было жарко — климат-контроль Марка работал на убой, превращая особняк в тропики. Обычно я терпела, обливаясь потом, лишь бы не оголять плечи. Но сейчас…

А перед кем мне теперь скрываться?

Марк всё видел.

Мой самый страшный секрет, мое уродство, которое я так тщательно прятала от всего мира, было раскрыто. И, как ни странно, мир не рухнул.

Рука сама скользнула мимо толстовки. Я выдвинула ящик комода и достала простую белую футболку с коротким рукавом. Натянула ее через голову.

Подошла к зеркалу. Изуродованные ожогами и порезами плечи и руки были на виду. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от привычной паники. Но я заставила себя расправить плечи.

Хватит.

В этой парилке я больше вариться не собираюсь.

Спускаясь вниз по стеклянной лестнице, я внутренне готовилась к чему угодно: к новым язвительным комментариям, к приказам, к тому, что он снова будет сидеть в коляске с непроницаемым лицом.

Но, зайдя на кухню, я застыла.

Марк был там. И он сидел на высоком барном стуле у кухонного острова. Не в инвалидном кресле. На обычном стуле. Одетый в темные джинсы и футболку, он пил кофе и водил пальцем по экрану планшета.

Мой мозг на секунду завис, обрабатывая эту картину.

Он выглядел так… нормально. Опасно нормально.