Я смотрел прямо на нее. И в эту самую секунду ее маска дала трещину. Это было микроскопическое движение, которое не заметил бы посторонний, но я знал свою дочь с пеленок. Правый уголок ее губ нервно дрогнул, а взгляд сделался слишком жестким, слишком прямым. Она смотрела мне в глаза, не моргая, — классическая гиперкомпенсация.

Она врала.

Смирнова не была девственницей. Но Марго защищала ее с таким остервенением, словно от этого зависела жизнь. И если сложить эту ложь, агрессивную защиту дочери, мешковатую одежду и сам диагноз в одну цепочку… Вывод напрашивался такой грязный и страшный, что у меня непроизвольно сжались челюсти.

— В каком месте ты мне сейчас соврала?

Марго молчит. Ее грудь начинает вздыматься чуть быстрее. Она понимает, что прокололась, но не отступает.

— Маргарита? — давлю интонацией, требуя ответа.

— Я тебе не скажу больше ничего. Это не наше дело, и мы лезть туда не имеем права. Сам спроси: расскажет — хорошо, нет — отстань от нее.

Я подавляю вспышку раздражения.

— Ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда от меня что-то скрывают. Тем более в моем собственном доме.

— Это никак не касается тебя, — ее голос становится жестче. — Остановись.

Шумно выдыхаю через нос и подаюсь вперед, опираясь локтями о подлокотники кресла. Меняем тактику.

— Деньги куда она девает? — спрашиваю в лоб. — Стипендия, две работы. Для девчонки, которая вообще не тратится на себя, это приличная сумма.

— Матери отправляет, — не раздумывая отвечает Марго. — Она у нее инвалид.

— Родных у нее больше нет?

Марго снова замолкает. Отводит взгляд к панорамному окну, за которым сгущаются сумерки. Я вижу, как в ней борется желание послать меня к черту и необходимость защитить ту, кого она почему-то считает своей семьей.

Наконец, она поворачивает голову обратно. В ее глазах блестят злые, отчаянные слезы, которых она никогда себе не позволяет.

— Я не доносчица. Ты сам меня так воспитывал.

Опирается ладонями о колени.

— Одно скажу. Она дружит со мной потому, что я не жалею ее. Я с ней, потому что она лучший человек в этом мире. После тебя.

Замираю, пораженный искренностью, прозвучавшей в этих словах. Марго никогда не бросалась такими признаниями.

— И все шутки, которые были про нее и тебя… — дочь сглатывает. — Это просто шутки. Потому что она никогда с тобой не будет. И ни с кем-либо другим. Вообще ни с кем.

Эти слова бьют точно в цель, подтверждая мою самую мрачную догадку. Пазл в голове складывается окончательно.

Марго встает с кресла. Она смотрит на меня сверху вниз, и сейчас передо мной не избалованная девчонка, а взрослый человек, готовый идти до конца ради своих.

— Поэтому, пап… прошу. Оставь ее в покое. Не лезь ей в душу со своими проверками и правилами. Потому что если уйдет она — уйду и я.

Она разворачивается и быстро выходит из кабинета, аккуратно, но плотно закрыв за собой дверь.

Глава 20

В этом гениальном стеклянном замке всегда стояла невыносимая, почти тропическая жара.

Сначала я думала, что это из-за огромных панорамных окон, которые даже осенью ловили каждый солнечный луч, превращая дом в теплицу. Но потом узнала настоящую причину.

Умная система климат-контроля была запрограммирована Марком лично.

Он был прикован к инвалидному креслу, его физическая активность сводилась к минимуму, а значит, он мерз гораздо быстрее обычного человека. Поэтому теплые полы всегда работали на полную мощность, а из скрытых решеток вентиляции непрерывно подавался нагретый воздух.

Для него это была зона комфорта. Для меня, сидящей в плотном флисовом худи с натянутыми до самых костяшек рукавами, — филиал преисподней.

Я смахнула выступившую на лбу испарину и попыталась снова сфокусироваться на мониторе.

Я сидела за приставным столом в его святая святых — кабинете. На стажировку Марк меня все-таки взял.

Мои бессонные ночи, красные от напряжения глаза и исписанные формулами черновики дали свой результат. Я пересчитала этот чертов стеклянный купол в Копенгагене, нашла ошибку в шаге металлических направляющих и смогла удешевить смету на одиннадцать процентов без потери несущей способности.

Никаких фанфар не было.

Марк молча пробежался глазами по моим выкладкам, проверил пару значений на калькуляторе, хмыкнул и сухо бросил: «Стол в углу твой. Программу для 3D-моделирования я тебе установил. Завтра в девять ноль-ноль жду расчеты по фундаменту нового объекта».

Ни слова похвалы. Никакого «ты молодец, Аня». Но он меня не выгнал. И в системе координат Марка Соболева это было равносильно получению Оскара.

К тому же, в университете официально начались каникулы, а значит, одной глобальной задачей и головной болью стало меньше. Теперь мне не нужно было разрываться между лекциями и практикой. Мой мир сузился до этого кабинета, чертежей и человека, сидящего напротив.

Я поерзала на стуле. Ткань худи неприятно липла к мокрой спине. Дышать было нечем. Я машинально оттянула воротник, пытаясь пустить под одежду хоть немного воздуха, и бросила завистливый взгляд на Марка.

Он сидел за своим огромным наклонным столом в одной тонкой черной футболке, которая обтягивала его широкие плечи и мощные руки.

— Тебя что-то отвлекает?

Его низкий, спокойный голос прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула. Марк даже не поднял головы от ватмана, продолжая уверенно вести линию карандашом, но, казалось, он видел меня затылком.

Я судорожно сглотнула. «Нужно срочно купить себе что-то полегче этой толстовки, — мелькнула паническая мысль. — Какую-нибудь тонкую водолазку.».

— Жарко у вас тут, — неуверенно пробормотала, обмахиваясь распечаткой. — Может, дверь откроем? Проветрим?

Карандаш в руке Марка замер. Он медленно поднял голову и посмотрел на меня. В его темных глазах плясала привычная, слегка раздраженная насмешка.

— Ты бы еще тулуп на себя напялила. — ровным тоном произнес он. — Кофту сними и комфортно будет.

Я инстинктивно вжалась в спинку стула. Пальцы намертво вцепились в края длинных рукавов, натягивая их еще сильнее, пряча кисти. Поджимаю губы. Молчу.

Снять кофту. Остаться в футболке с коротким рукавом.

Ни за что. Никогда. Ни перед кем. И уж тем более не перед ним.

Пауза затягивалась. Марк не сводил с меня тяжелого, изучающего взгляда.

Его глаза слегка сузились.

— У тебя какие-то нацистские татуировки по всему телу? — вдруг спросил он абсолютно серьезно.

Я выпучиваю глаза. Воздух со свистом вырывается из легких.

— Нет! С чего вы вообще… Нет!

— Тогда сними этот мешок, — всё так же спокойно, но с уже появившейся сталью в голосе приказал он. — Ты сидишь красная, пыхтишь, ерзаешь и сбиваешь меня с мысли. У меня в кабинете работают, а не борются с тепловым ударом.

— Не сниму, — мой голос дрогнул, но я вздернула подбородок, встречая его взгляд. — Мне… мне так удобно. Я просто люблю оверсайз.

— При плюс двадцати восьми в помещении?

— Да! У меня терморегуляция плохая. Из Сибири я, привыкла в тепле сидеть.

Это звучало настолько нелепо и жалко, что я сама себе не поверила.

Марк отложил карандаш. Он плавно развернул кресло так, чтобы оказаться ко мне лицом. В его глазах больше не было насмешки. Там появилось то самое ледяное, сканирующее выражение, с которым он читал мои медицинские анализы на кухне.

Мне стало страшно.

— Аня, я ведь всё равно узнаю, что ты там прячешь. Ты же понимаешь?

Мое сердце забилось где-то в горле.

— Там нечего узнавать, Марк Александрович. — Я уткнулась взглядом в монитор, судорожно щелкая мышкой по пустому месту в программе, лишь бы создать видимость работы. — У меня аллергия на солнце. Сыпь. Выглядит неэстетично, а вы у нас эстет, вам такое не понравится. Можно я просто продолжу считать фундамент?

В кабинете повисла густая, звенящая тишина. Я физически чувствовала, как его взгляд прожигает дыру в моей спине. Я ждала, что сейчас он подъедет, схватит меня за руку и заставит закатать этот чертов рукав. У него бы хватило сил. И у него точно хватило бы наглости.