Едкий химический запах ударил в нос еще на лестничной клетке. Я закашлялась, прикрывая лицо шарфом, и покрепче перехватила лямки своего старенького рюкзака.

— Давай, давай, шевели батонами, студентка! — рявкнула комендантша Нина Павловна, проносясь мимо меня с каким-то баллоном наперевес. — Сказано же: пять дней сюда ни ногой! Травить будем капитально, от подвала до чердака!

Я с тоской оглянулась на обшарпанную дверь своей комнаты в общежитии. Полчаса назад меня грубо вырвали из сладкого утреннего сна, объявив экстренную эвакуацию из-за нашествия тараканов. И если местным ребятам было куда поехать — к родителям, к родственникам, — то мне, приехавшей из маленького сибирского городка за три тысячи километров от столицы, идти было абсолютно некуда. Снять гостиницу или квартиру на пять дней с моей скромной стипендией и подработкой баристой было из разряда фантастики.

Я уже мысленно прикидывала, на каком вокзале скамейки помягче, когда мой телефон завибрировал.

«Стой там, где стоишь, жертва дезинсекции. Буду через десять минут», — гласило сообщение от Риты.

Рита была моей сокурсницей и, по какому-то недоразумению судьбы, лучшей подругой. Мы учились на втором курсе архитектурного. Она — дочь невероятно богатых родителей, приезжающая на пары на новеньком «Ауди», и я — девочка с грантом на обучение и вечным недосыпом. Несмотря на пропасть в социальном статусе, мы сошлись в первый же день. Точнее, Рита просто взяла меня на буксир, заявив, что ей нравится моя прямолинейность и то, что я не заглядываю ей в рот из-за брендовых шмоток.

Обычно мы всегда зависали у меня.

Риту, выросшую в стерильной роскоши, моя скромная обитель с облезлыми обоями и скрипящими кроватями почему-то приводила в дикий восторг. Она называла это «трушной студенческой романтикой».

Но сегодня романтика закончилась.

И теперь я стояла перед огромными коваными воротами в элитном закрытом поселке, чувствуя себя грязной дворняжкой, которую случайно занесло на выставку породистых собак.

— Ты… ты здесь живешь? — выдохнула я, задирая голову.

Передо мной возвышалось колоссальное здание.

Это был не просто дом, это был шедевр современной архитектуры.

Темное стекло, бетон, идеальная геометрия линий, перетекающих одна в другую. Дом казался живым организмом, органично вписанным в ландшафт с вековыми соснами.

Мой внутренний архитектор пищал от восторга, жадно рассматривая консольные выносы и панорамное остекление.

— Да нет, папанька тут обитает, — легкомысленно отмахнулась Рита, доставая из сумочки магнитный ключ. — Мать укатила в очередную кругосветку на Бали, просветляться и чистить чакры. А я типа помогаю ему по хозяйству. Ну, заезжаю иногда, проверяю, не помер ли. Пошли, чего застыла?

Ворота бесшумно отъехали в сторону. Я поправила рюкзак, который вдруг показался невыносимо тяжелым, и неуверенно шагнула на вымощенную идеальным камнем дорожку.

— Рит, а твой папа… он не будет против? — тихо спросила, стараясь не наступать на идеально подстриженный газон. — Я же чужой человек. Тем более, ты говорила, он сейчас болеет. Ему нужен покой, а тут я свалюсь на голову.

Подруга закатила глаза и толкнула массивную входную дверь из цельного массива дерева.

— Ой, Ань, да расслабься! Ему вообще на все плевать. Он сейчас из дома не вылезает, сидит в своем крыле целыми днями, злой как черт. Домработницу уволил на прошлой неделе, так что у нас тут легкий бардак. Главное правило выживания: не попадайся ему под горячую руку, не шуми и ни в коем случае не трогай его макеты в кабинете. Откусит руку по самый локоть и не подавится.

Мы зашли в просторный холл, и я забыла, как дышать.

Внутри пространство было организовано еще гениальнее, чем снаружи.

Второй свет, огромная люстра, похожая на застывшие капли дождя, лестница со стеклянными перилами, парящая в воздухе. Все было пронизано светом и воздухом. В доме пахло дорогим парфюмом, крепким кофе и почему-то легким запахом озона.

— Бросай свои пожитки здесь, — Рита кивнула на дизайнерскую банкетку у входа. — Пойду скажу этому мизантропу, что у нас гости, и покажу тебе твою комнату.

Но ей не пришлось никуда идти.

Из глубины дома, откуда-то из полумрака длинного коридора, ведущего в левое крыло, послышался странный звук.

Тихий, монотонный гул электрического моторчика и легкий, едва уловимый скрип резины по идеальному паркету.

Я машинально обернулась на звук, ожидая увидеть робот-пылесос или что-то подобное.

Но из тени выехал мужчина.

Мое дыхание перехватило.

Сначала я увидела только его лицо и плечи. Широкие, мощные, обтянутые черной рубашкой с закатанными до локтей рукавами. Темные, слегка взъерошенные волосы, словно он то и дело запускал в них пятерню в порыве раздражения. И лицо… Боже, какое у него было лицо. Резкие, хищные скулы, упрямый подбородок, чуть тронутый темной щетиной. Он был потрясающе, до дрожи в коленях красив той жесткой, доминантной мужской красотой, которая заставляет сердце замирать.

Ему было не больше тридцати шести.

И я знала его.

Знала его лицо так же хорошо, как свое собственное. Видела его на обложках, сохраняла его проекты в отдельную папку на ноутбуке, засматривала до дыр записи его редких мастер-классов в интернете.

Марк Соболев.

Гений.

Легенда современной архитектуры.

Человек, который в тридцать лет выиграл престижнейшую международную премию.

Мой кумир.

Около восьми месяцев назад он внезапно разорвал все контракты, исчез с радаров, перестал появляться на светских раутах и давать интервью. Пресса сходила с ума от слухов. Писали о творческом кризисе, о наркотиках, о тайной секте. Никто не знал правды.

И только сейчас, опустив взгляд ниже, я поняла, в чем была правда.

Мужчина, чьей силой и талантом я восхищалась, сидел в высокотехнологичном инвалидном кресле.

Мое сердце сжалось так сильно, что стало больно физически. В горле встал горький ком.

Коляска? Как? Почему⁈

Такой мужчина, такой титан своего дела… прикован к креслу?

Вот почему Рита говорила, что он «болеет». Вот почему он заперся в этом стеклянном замке и уволил прислугу.

Он прятал свою слабость от мира.

Огромная, сокрушительная волна жалости и сочувствия затопила меня с головой. Я смотрела на его безжизненные ноги, и на моих глазах предательски выступили слезы.

Тем временем коляска бесшумно подъехала ближе. Марк остановился в паре метров от нас. Его тяжелый, пронизывающий взгляд светлых глаз скользнул по моей сжавшейся фигуре.

Он просканировал меня с головы до ног: дешевые выцветшие джинсы, растянутый свитер, потрепанные кеды. А затем задержался на моем лице.

Я увидела, как его челюсти сжались.

— Маргарита, — его голос оказался глубоким, бархатистым, с легкой хрипотцой, которая пробирала до костей. — Я, кажется, ясно дал понять: никаких посторонних в моем доме. Или в приюте для бездомных сегодня день открытых дверей, и ты решила взять себе питомца на выходные?

Я вздрогнула.

Рита лишь шумно выдохнула, стягивая куртку.

— Пап, остынь. Это Аня. Моя лучшая подруга, вообще-то. У них в общаге сегодня травят тараканов, залили все каким-то ядом. Ей негде жить минимум неделю. Она побудет у нас, места что ли мало?

Марк Соболев медленно перевел свой давящий взгляд обратно на меня. В его глазах не было ни капли той уязвимости или надломленности, которую я ожидала увидеть у инвалида. Только ледяной, насмешливый цинизм и какая-то звериная властность. Даже сидя в коляске, он умудрялся смотреть на меня свысока.

— Тараканов, значит, — протянул он, и уголок его губ искривился в пугающей усмешке. — Надеюсь, ты их с собой не привезла, Аня? А то мне, знаешь ли, тяжело будет гоняться за ними с тапком напереговес. У этой колымаги, — он хлопнул ладонью по подлокотнику коляски, — маневренность хромает. Как и я сам.