Меня замутило.

— Аня не такая!

— Ну конечно. Все они «не такие». Это же классика жанра. Сначала строят из себя невинность, оскорбленную неприступность, хлопают глазками. А как дело доходит до постели — они тут же в слезы: «Ах, как же так вышло, я не при чем, я не хотела, он сам ко мне приставал». Дешевый спектакль для бедных.

— Папа!

— Что «папа»⁈ — рявкнул он, и от звука его голоса я инстинктивно вжалась в стену. — Что ж ты к себе всю шушуру-то притягиваешь, а? Ты реально думаешь, что твоя сибирская сиротка здесь на время?

— Ей негде жить! Комендантша…

— Бред! — отрезал Марк. — Ты притащила ее в этот дом. Ты показала ей жизнь, которую она видела только в глянцевых журналах. Приютила бедную дворняжку из жалости? Поздравляю. Только теперь хрен ты ее выгонишь. Она присосется, как пиявка, не оторвешь.

Слезы, горячие, злые и горькие, хлынули из моих глаз, обжигая щеки. Я зажала рот рукой, чтобы не издать ни звука.

Пиявка. Дворняжка. Шушура.

Всё мое искреннее восхищение им, мои ночные бдения над его чертежами, — всё это он извратил, вывалял в грязи и превратил в расчетливый план нищенки-содержанки.

— Да что ты всех под одну гребенку-то чешешь⁈ — в отчаянии выкрикнула Рита.

Марк снова издал этот короткий, издевательский смешок.

— Ого, какие слова-то мы знаем. «Гребенка». Так вот что я скажу тебе, дочь. Люди — это как дешевый бетон. На вид — твердая порода, а дашь чуть больше нагрузки — и всё сыплется в труху. Твоя Аня ничем не отличается от остальных. У нее инстинкт выживания работает на опережение. Она прекрасно видит, кто я такой. Инвалид? Плевать. Зато богатый. Она уже начала свою игру.

— Какую игру, пап, ты с ума сошел?

— Обычную, Марго. Старую как мир. Вчера она варит мне макароны, чтобы показать, какая она заботливая хозяюшка. Сегодня ночью она «случайно» падает мне на колени в мокрой майке и хлопает ресницами, проверяя, клюну ли я. Это не неуклюжесть, дочь. Это холодный расчет провинциалки, которой нужна крыша над головой и спонсор. Она будет терпеть мой характер, будет играть в недотрогу, но в итоге сама раздвинет ноги. Потому что ей больше некуда идти. А я… я просто подожду, пока этот спектакль закончится.

Каждое его слово было как удар хлыстом. По лицу. По душе. По самому сердцу.

Мне некуда идти. И он это знает.

Он знает, что я в ловушке, и наслаждается тем, как я, по его мнению, пытаюсь продать себя подороже. Он не увидел во мне архитектора. Не увидел студентку, потерявшую жилье. Он увидел лишь очередную дешевую девку, которая готова лечь под инвалида ради сытой жизни в его стеклянном замке.

Воздух в легких закончился.

Я попятилась назад.

Медленно, на ватных, непослушных ногах. Слезы текли по лицу непрерывным потоком.

Развернувшись, бросилась к входной двери. Я не помню, как обулась. Не помню, как дернула тяжелую ручку и как выскочила на на улицу.

Главное было бежать.

Бежать как можно дальше от этого дома, от этого проклятого гения и от осознания того, что в его глазах я — просто кусок дешевого бетона.

Глава 13

Москва научила меня одной жестокой, но отрезвляющей вещи: люди с большими деньгами живут по другим законам физики.

Они выстраивают вокруг себя невидимые, но непробиваемые стеклянные фасады. И если ты стоишь по другую сторону этого стекла — без брендовых шмоток, без связей и без счета в банке, — для них ты не человек. Ты функция. Ты угроза. Ты расчетливая дворняжка, которая только и ждет момента, чтобы вцепиться зубами в их идеальный, дорогой пирог.

Марк Соболев сказал, что люди — это дешевый бетон. Но он ошибся. Дешевый бетон — это то, из чего сделано мировоззрение богатых. Они заливают этим раствором свои сердца, пока те не перестают чувствовать чужую боль. Зачем верить в искренность, если всё можно купить? Зачем видеть в двадцатилетней девчонке растерянного, оставшегося без крыши над головой подростка, если гораздо проще (и безопаснее для собственного эго) назначить ее меркантильной шлюхой?

Я до хруста сжала в руках влажную тряпку, стирая со столика невидимые крошки.

— Ань? — тихий голос Дена вырвал меня из тяжелых мыслей.

Я вздрогнула и обернулась. Мой напарник стоял у подсобки, уже переодетый в свою обычную куртку, с рюкзаком на одном плече. В кофейне было темно, горел только дежурный свет над кассой. Пара часов свободного времени на пересменку и уборку.

— Ты снова тут остаешься?

В его голосе не было осуждения, только неловкое, осторожное сочувствие.

— Ага, — я постаралась выдавить из себя беззаботную улыбку, но вышло, скорее всего, жалко. — Посплю пару часов и сразу утреннюю смену открою. Деньги нужны, сам понимаешь.

Ден потоптался на месте. Он знал, что я вру. Все здесь всё понимали.

— Я там… на заднем столе сэндвичи оставил. Списанные, но сегодняшние. И плед из подсобки достал.

— Спасибо, Ден.

— До завтра, Смирнова. Запрись на два оборота.

Когда щелкнул замок входной двери, я осталась в звенящей тишине кофейни, пропитанной въевшимся запахом сиропов и жареных зерен. Ноги гудели так, что хотелось отстегнуть их и поставить в угол.

Прошло три дня. Три дня с того момента, как я выскочила за кованые ворота элитного поселка, не имея при себе ничего, кроме одежды, в которой была. Мой телефон, документы, рюкзак, все мои вещи в мусорных мешках — всё осталось там. В доме человека, который растоптал меня несколькими фразами.

Я никогда не забуду тот вечер. Как бежала по обочине трассы, задыхаясь от слез и ледяного ветра. Как стояла на остановке, дрожа в своей тонкой джинсовке, и с ужасом понимала, что у меня нет даже мелочи на проезд. Меня спасла какая-то старенькая бабушка с тележкой. Она посмотрела на мое заплаканное, перекошенное от отчаяния лицо, молча достала из потертого кошелька сто рублей и сунула мне в ледяную ладонь.

Ирония судьбы: гениальный миллионер в огромном особняке увидел во мне расчетливую хищницу, а бедная пенсионерка на продуваемой остановке увидела замерзшего ребенка, которому нужна помощь.

Добравшись до кофейни, я просто осела на пол в подсобке.

Ден тогда без лишних вопросов сунул мне свой старый запасной смартфон с треснутым экраном. А наша местная медсестра из студенческой поликлиники, тетя Валя, к которой я пару раз прибегала за таблетками от давления, выслушав мои сбивчивые рыдания по этому самому телефону, заочно открыла мне больничный. Справка давала мне легальное право не появляться в универе. Я бы всё равно не смогла. У меня не было ни чертежей, ни тубуса, ни сил смотреть людям в глаза.

И начался мой персональный ад.

Я спала на сдвинутых стульях в крошечной подсобке, укрываясь флисовым пледом. Мыла голову в раковине туалета для персонала. Одна из наших дневных бариста, Маша, видя мое состояние, дважды пускала меня к себе в съемную комнатушку на окраине — нормально принять душ и закинуть вещи в стиральную машинку. Никто не лез в душу. Никто не спрашивал, где моя крутая подруга с Гелендвагеном. За это я была им безмерно благодарна.

Но отчаяние с каждым днем сдавливало грудь всё сильнее. Я оказалась в тупике. Абсолютном, беспросветном. Больничный скоро закончится. Денег на съем нет. В общагу путь закрыт. А забрать свои вещи из дома Соболевых я физически не могла — меня парализовало от одного только воспоминания о ледяном, презрительном голосе Марка.

Я тяжело опустилась на кожаный диванчик в зале, подтянула колени к подбородку и обхватила их руками.

Вчера вечером сюда приезжала Рита.

Влетев в кофейню, она выглядела не столько обеспокоенной, сколько злой.

— Ты совсем больная⁈ — с порога накинулась она на меня, не обращая внимания на посетителей. — Я два дня не могу тебя найти! Телефон недоступен, в универе тебя нет, в общаге тоже! Я чуть с ума не сошла! Какого черта ты сбежала, ничего не сказав⁈

Я отвела ее в подсобку. И там, среди коробок с бумажными стаканчиками, меня прорвало. Я высказала ей всё. Про то, как забыла телефон. Про то, что стояла в арке. Про «дешевый бетон», «пиявку» и «сибирскую сиротку, которая сама раздвинет ноги».