Мои щеки вспыхнули ярким пламенем.

Как он может⁈ Как он может так жестоко и зло шутить над собственной трагедией⁈ Меня пробрал озноб.

— З-здравствуйте, Марк Александрович, — заикаясь, выдавила я. Голос дрожал, пальцы нервно теребили край свитера. — Извините за вторжение. Я… я правда очень восхищаюсь вашими работами. Ваш проект музея в Стокгольме… это просто невероятно.

Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня, как забавную букашку под микроскопом. Мой комплимент, казалось, его только разозлил.

— Как трогательно. Фанатка. Только автографы я сейчас не раздаю. Но если твое восхищение настолько велико, можешь помыть мне колеса перед ужином. В знак глубокого уважения.

Глава 2

«Гений. Легенда. Кумир миллионов. И при этом — первостатейный мудак».

Эта мысль пульсировала у меня в висках, пока я поднималась по парящей стеклянной лестнице на второй этаж. Иначе и не скажешь. Да, он прикован к инвалидному креслу. Да, это страшная трагедия для любого человека, а для такого мужчины — тем более. Но это совершенно не давало ему права вытирать ноги о других людей!

Я сжала лямки рюкзака, чувствуя, как горят щеки после его жестоких насмешек в холле.

Самым странным было то, что Ритку его поведение вообще не удивляло. Она реагировала на его яд так, словно это был обычный прогноз погоды: ну да, сегодня снова осадки в виде сарказма, берем зонтик и идем дальше.

Отношения у них вообще были поразительными. Никакой теплоты, никаких привычных «папочка» или объятий. Скорее, они напоминали двух вынужденных соседей по коммуналке, которые друг друга слегка недолюбливают.

И как я раньше не догадалась? Мы дружим второй год! Почему она ни разу не обмолвилась, кто ее отец?

Я нахмурилась, остановившись посреди длинного светлого коридора. Рита Власова. А он — Марк Соболев. Ну конечно! Власова — это, должно быть, девичья фамилия ее матери. Ритка специально взяла ее, чтобы в универе никто не знал, чья она дочь, и не лез с расспросами или корыстной дружбой. Логично. Надо будет обязательно расспросить ее об этом, когда мы останемся одни.

Толкнув тяжелую дверь из матового стекла в самом конце коридора, я оказалась в гостевой спальне. И снова замерла.

Комната выглядела как иллюстрация из глянцевого журнала об элитных интерьерах. Ничего лишнего, торжество минимализма и безупречного вкуса. Глубокий графитовый цвет стен идеально сочетался с панелями из светлого дерева. Огромная кровать, застеленная кипенно-белым бельем, казалась размером с небольшой аэродром. А вместо одной из стен было сплошное панорамное окно, за которым качались мохнатые ветви вековых сосен.

Я осторожно опустила свой потрепанный рюкзак на пушистый ковер, который наверняка стоил больше, чем моя почка.

Зря. Боже, как же зря я согласилась на эту авантюру.

Я села на краешек идеальной кровати, боясь даже помять покрывало. Мне было здесь некомфортно. От слова «совсем». Я чувствовала себя бактерией в стерильной лаборатории. Этот дом давил на меня своим богатством, а его хозяин пугал до чертиков.

Как я выживу здесь целых пять дней? Я же сойду с ума от напряжения, вздрагивая от каждого звука моторчика его коляски! И еще этот запрет заходить в его крыло… Я уже чувствовала себя не гостьей, а заключенной на условном сроке.

Вдобавок ко всему, желудок вдруг издал громкий, жалобный стон, напомнив о суровой реальности.

Из-за утренней эвакуации, газовых баллонов с отравой и суеты я так и не успела позавтракать. Время близилось к обеду, и я хотела есть с такой неистовой силой, что готова была сгрызть ножку от дизайнерской прикроватной тумбочки. Но как идти на кухню? Вдруг он там?

Словно прочитав мои панические мысли, за дверью послышались быстрые шаги, и в комнату заглянула Рита.

— Эй, ну ты как тут? Устроилась? — она окинула взглядом мою сжавшуюся фигуру на краю кровати. — Слушай, не бери в голову папашины закидоны. У него просто хронический недотрах и депрессия. Он не кусается, честно. Максимум — порычит.

Я слабо улыбнулась, не разделяя ее оптимизма.

— Рит… мне правда очень неловко. Я не хочу быть причиной ссор. Может, мне все-таки поискать хостел?

— Еще чего! Я тебя не отпущу, — подруга решительно шагнула в комнату и схватила меня за руку. — И вообще, прекращай рефлексировать. Пойдем лучше на кухню, я заказала огромную пиццу с четырьмя сырами и суши. Курьер только что приехал. Ты же наверняка голодная как волк!

Слово «пицца» подействовало на меня магически. Желудок снова предательски заурчал, на этот раз так громко, что Рита рассмеялась.

— Ладно, — выдохнула, сдаваясь. В конце концов, гордость гордостью, а умереть от голода в доме гениального архитектора в мои планы не входило. — Пойдем. Но если он появится, я спрячусь под стол.

— Договорились! — хмыкнула подруга, утягивая меня за собой в коридор.

Кухня оказалась размером с весь этаж моего общежития. Огромный остров из черного мрамора, встроенная техника, больше похожая на пульт управления космическим кораблем, и панорамные окна с видом на лес.

Мы с Ритой устроились прямо за барной стойкой на высоких стульях. Открыли картонные коробки, и по стерильному помещению поплыл божественный аромат расплавленной моцареллы, базилика и пепперони. Я впилась зубами в горячий кусок, чувствуя, как с едой возвращается способность соображать.

Некоторое время мы жевали в тишине. Обстановка казалась почти уютной, если забыть, в чьем доме мы находимся. Я то и дело косилась на дверной проем, подсознательно ожидая, что сейчас появится хозяин, но стояла абсолютная тишина.

Любопытство, которое я давила в себе последние полчаса, начало жечь язык. Я отложила недоеденный кусок на салфетку и, понизив голос до заговорщицкого шепота, посмотрела на подругу.

— Слушай… Я все спросить хотела. Я уже поняла, что Власова — это фамилия твоей мамы. Понятно, почему ты в универе не светила, что ты дочь того самого Соболева…

— Ну да, — кивнула Рита. — Началось бы: «А познакомь!», «А покажи эскизы!», «А пусть он мне курсовую оценит!». Меня тошнит от этих подлиз. Я хочу сама чего-то стоить, без папиной тени.

— Это я понимаю, — замялась, подбирая слова. В груди ворочалось тяжелое чувство сожаления. — Но… Рит. А что с ним случилось?

— В смысле?

— Ну в прямом! — я наклонилась ближе через столешницу. — Почему он… в инвалидном кресле? В новостях писали, что он просто взял творческий отпуск. Нигде не было ни слова про аварию или болезнь! Как он вообще потерял возможность ходить?

Я так увлеклась своим шепотом, что не уловила тот самый тихий гул моторчика по паркету. Зато уловила Ритин взгляд. Она вдруг перестала жевать и как-то обреченно уставилась мне за спину.

Воздух на кухне мгновенно заледенел. Волоски на моих руках встали дыбом.

— Правило номер два в этом доме, студентка, — раздался за моей спиной сухой, скрежещущий голос. — Строго запрещено шептаться об инвалидах за их спиной. Это, знаешь ли, жутко нетолерантно. Я могу и в суд подать за дискриминацию.

Я зажмурилась. Если бы в мраморном полу прямо сейчас открылась бездна, я бы с радостью в нее шагнула.

Медленно, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска стыда, я обернулась.

Марк Соболев плавно въехал на кухню. На его лице было написано крайнее раздражение человека, чье уединение нагло нарушили. Он подъехал к кофемашине, даже не глядя на меня.

— Я… я не сплетничала, — пискнула, вжимаясь в барный стул. Пальцы судорожно скомкали бумажную салфетку. — Просто… спросила. Простите.

— Выгнал бы вас обеих взашей за такие разговоры, — невозмутимо продолжил Марк, доставая кружку с полки. — Но, как видишь, с вышвыриванием людей у меня сейчас легкая техническая заминка. Приходится терпеть ваше присутствие.

Мой рот приоткрылся от шока.

Он снова это делает! Снова бросается этими жуткими шуточками про свои ноги, ничуть не заботясь о том, как это звучит.