Она сделала другое.

Она притащила меня, полумертвую, в свою крошечную комнату.

Общага была почти пустой — все разъехались на лето, а Аня осталась, потому что ей нужно было пахать в кофейне.

И она меня заперла.

Больше того — она привязала меня к чугунной батарее. Да, мать вашу, просто взяла и привязала.

Я орала. Я выла. Когда началась настоящая ломка, когда из меня выходил весь тот яд, что я в себя вливала, я проклинала ее последними словами. Умоляла отпустить, обещала ей миллионы отца, угрожала, что Марк ее в бетон закатает.

Анька сидела за своим столом, заткнув уши наушниками, и чертила. У нее тряслись руки, у нее были огромные синяки под глазами от бессонницы, но она не отступала ни на шаг.

Она кормила меня с ложечки насильно бульонами. Напаивала водой. А когда меня начинало ломать так, что я билась головой о стену, она вливала в меня дешевую водку.

Не знаю, где она вычитала этот безумный, кустарный сибирский метод детокса, но это работало.

Она кормила меня, а потом заливала в глотку алкоголь, чтобы он вырубал меня и я просто проваливалась в тяжелый сон, не чувствую, как выкручивает кости.

Два месяца.

Эти два месяца летних каникул стерлись из моей памяти.

Они слились в один бесконечный, липкий, потный кошмар, состоящий из боли, запаха перегара, Анькиного упрямого лица и чугунных ребер батареи.

Ни отец, ни мать не хватились меня. Смирнова с моего телефона отписалась им: «Уехала с девчонками на море, связь плохая». Им этого было достаточно.

В конце августа, когда жара в Москве начала спадать, я сидела на скрипучей общажной кровати. Без ремней. Меня трясло от слабости, я похудела на шесть килограммов и выглядела как восставший из могилы зомби.

Аня молча подошла ко мне и поставила на тумбочку граненый стакан, до половины наполненный водкой.

— Пей.

Я посмотрела на эту прозрачную жидкость. В нос ударил резкий запах спирта.

И вдруг мой желудок сделал сальто.

Меня накрыла такая мощная, тошнотворная волна отвращения, что я отшатнулась от стакана, закрывая рот ладонями.

Меня физически замутило от одного только вида того, чем меня глушили эти долгие недели. Наркотиков я тоже больше не хотела. Я вообще ничего не хотела, кроме как помыться и жить.

Просто, жить.

Аня смотрела на меня пару секунд. Затем взяла стакан и спокойно вылила его содержимое в раковину.

Она повернулась ко мне, скрестила руки на груди и выдохнула:

— Вот теперь всё. С возвращением, Власова.

С того дня я больше ни разу не притронулась ни к таблеткам, ни к порошкам.

Даже алкоголь пила только с Аней.

Смирнова — девчонка в растянутом свитере, скрывающая под ним свои собственные, жуткие шрамы, — стала для меня больше чем подругой. Она стала моей семьей. Моей кровью.

Она видела меня на самом дне, в блевотине и дерьме, и не отвернулась. Она вытащила меня оттуда своими худыми, покрытыми ожогами руками.

Именно поэтому, когда Марк — мой собственный отец, которого я люблю и до дрожи боюсь — начал смешивать ее с грязью, обзывать пиявкой и расчетливой дрянью, у меня сорвало крышу.

Никто. Никогда. Не смеет трогать Смирнову.

Но была и еще одна причина, по которой я притащила ее в этот дом. Причина холодная, расчетливая, в духе самого Марка Соболева.

Я знала своего отца.

Знала его маниакальную, почти психопатическую потребность всё контролировать и знать обо всех абсолютно всё.

Он гнил в своем стеклянном замке, упиваясь собственной трагедией, запертый в этом чертовом инвалидном кресле. Врачи твердили, что он может ходить, но он послал их всех к черту, застряв в своем болотном унынии.

Ему нужна была встряска.

Ему нужна была цель.

Загадка, которая выбесит его настолько, что он забудет о своей мнимой инвалидности.

И если кто-то на этой планете и мог вытащить его из этого дерьма и поставить на ноги, то только она — упрямая, колючая, дерзкая сибирская девчонка с двойным дном и кучей тайн.

Когда Нина Павловна объявила эвакуацию из-за тараканов, в моей голове мгновенно созрел план. Я поняла: это шанс.

Вы правда думаете, что это случайность, что Анькину комнату так быстро отдали какой-то первокурснице в розовом костюме? Что ее бронь аннулировали именно в тот момент, когда она пахала на смене и не могла прийти отметиться?

Я Власова. Я дочь своего отца. И я очень, очень умная девочка, когда мне это нужно.

Пара звонков нужным людям в ректорате, немного папиных денег с моей кредитки (о которых он, естественно, не знал), небольшая «ошибка» в журнале комендантши — и вуаля. Моей лучшей подруге абсолютно, категорически негде жить.

Анька, разумеется, была ни сном ни духом. Она искренне рыдала над своей загубленной судьбой, а я обнимала ее на скамейке перед администрацией и с трудом сдерживала торжествующую улыбку. Я знала, что тащу ее прямо в логово к монстру. Знала, что он будет рычать, плеваться ядом и пытаться ее сожрать. Но я также знала, что этот монстр сломает зубы об ее броню. А пока он будет одержимо пытаться ее раскусить, вскрыть ее тайны и доказать, что он тут главный — он сам не заметит, как вылезет из кресла.

И вот сегодня утром, заявившись домой после клуба, я застыла в арке кухни.

Мое сердце подпрыгнуло к самому горлу.

Папаня сидел.

Не в своей инвалидной коляске. Он сидел на обычном, высоком барном стуле, опираясь ногой о подножку, а рядом стояла трость.

А Анька стояла рядом. Без своего вечного, уродливого серого мешка.

Они смотрели друг на друга, и в воздухе между ними искрило так, что можно было прикуривать.

Я помогла и отцу и подруге.

Офигеть просто.

Да я просто охренительно гениальна.

— Ну нихрена себе! — искренне выдала я, скидывая сумку и наслаждаясь произведенным эффектом.

Я отшутилась, сделала вид, что мне просто нужна вода, и, оставив их наедине смущаться дальше, пошлепала наверх в свою комнату.

Шах и мат, папи.

Шах и мат, подруга.

Глава 26

Его губы были жесткими, требовательными и обжигающе горячими.

Я сидела прямо на его огромном наклонном чертежном столе, сминая бедрами какие-то важные ватманы и кальки, но сейчас мне было абсолютно плевать на геометрию, сопромат и несущие конструкции.

Моя собственная несущая конструкция рушилась прямо на глазах, рассыпаясь в пыль под его напором.

Марк стоял между моих разведенных ног — высокий, горячий, опирающийся одной рукой на край столешницы, а другой властно притягивающий меня к себе за затылок.

Я запустила пальцы в его темные, густые волосы, отвечая на поцелуй с такой жадностью, о которой сама в себе даже не подозревала.

Мое дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, тихие всхлипы.

Его большая, сильная ладонь скользнула по моей талии и уверенно, без малейших колебаний забралась под мою белую футболку. Его пальцы обхватили мои ребра, прошлись по бугристым шрамам, но в этом прикосновении не было ни капли брезгливости или жалости. В нем было только собственническое, раскаленное мужское желание.

По телу прокатилась дрожь.

Мне было хорошо.

Господи, как же невыносимо, до сводящей с ума слабости в коленях мне было хорошо.

В голове билась только одна оглушительная, пугающая мысль:он мне нравится . Этот невыносимый, циничный, колючий деспот, который заставлял меня перечерчивать узлы… я схожу по нему с ума. Я тону в нем. Я хочу, чтобы его руки…

— Ань?

Голос прозвучал как-то странно. Глухо и слишком высоко для Марка.

— Аня!

Мои плечи вдруг жестоко тряхнули. Горячие руки Марка мгновенно исчезли, а чертежный стол с оглушительным треском провалился в темноту.

Я с резким судорожным вдохом распахнула глаза.

Яркий утренний свет из окна резанул по сетчатке. Надо мной, уперев руки в бока и раздраженно нахмурившись, нависала Рита.

— Я в третий раз тебя бужу! — возмутилась она. — Ты на пары-то вообще едешь сегодня?