Я моргнула. Раз. Другой.

Мой мозг, всё еще плавающий в густом, дурманящем тумане, отказывался загружать реальность. Я невидящим взглядом уставилась на подругу.

Где кабинет? Где чертежи? Где Марк?

Я медленно скосила глаза и огляделась. Глубокие графитовые стены, панорамное окно с вековыми соснами, смятое шелковое одеяло. Гостевая спальня. Я лежала в своей кровати на втором этаже, одетая в пижаму.

До меня начало доходить.

Сон. Это был сон.

Мои губы всё еще горели, словно храня фантомный след его поцелуя. Кожа под футболкой пылала. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, Рита может это услышать.

Господи боже мой. Мне снился Марк.

Мне снился отец моей лучшей подруги. И не просто снился — я в этом сне добровольно и с полным восторгом отдавалась ему прямо на рабочем столе!

Острое, почти болезненное осознание собственных чувств, настигшее меня во сне, теперь навалилось бетонной плитой наяву.

— Ты чего покраснела-то так? — Рита обеспокоенно наклонилась ближе, вглядываясь в мое пылающее лицо. — Заболела, что ли? Температура?

— П-приснилось… — хрипло, едва ворочая языком, выдавила я. Прокашлялась и попыталась придать голосу хоть каплю нормальности: — Приснилось что-то странное. Слушай… а я во сколько спать легла?

Рита пожала плечами, отходя к зеркалу и поправляя свою идеальную укладку.

— Не знаю, а что?

— Не помню, как легла.

Я нахмурилась, пытаясь восстановить события вчерашнего вечера. Помню кабинет. Помню желтый свет настольной лампы. Помню, как мы с Марком спорили из-за схемы вентиляции, как у меня слипались глаза, а он заставил меня пересчитывать сечение воздуховодов. А потом…

Как я оказалась в кровати?

— Конечно, не помнишь, — фыркнула Рита, прерывая мои панические размышления. Она повернулась ко мне, сочувственно качая головой. — Ты уже почти неделю не вылезаешь из кабинета маньяка-папочки. Ты вообще свет белый видишь? Выглядишь как зомби. Может, втык дать ему, чтобы перестал тебя мучить и гонять по ночам?

— Нет! — я вскрикнула так поспешно и испуганно, что Рита даже вздрогнула. — Не нужно! Я просто… просто устала. Всё нормально, правда.

Рита замерла. Она прищурила глаза, внимательно, сканирующе изучая мое лицо.

Власова медленно склонила голову набок. На ее губах начала расплываться та самая, пугающе-проницательная, хищная улыбка.

— Что тебе приснилось, извращенка?

— Ничего! — я вжалась в матрас, чувствуя, что сейчас просто взорвусь от смущения. — Чертежи снились! Нормативы!

— Ага, — Рита издевательски закивала, подходя ближе к кровати. — Нормативы. То-то ты стонешь на весь дом из-за своих нормативов.

Я перестала дышать.

Воздух просто испарился из комнаты. Мир вокруг остановился.

— А?..

— Бэ, Смирнова. Я когда мимо твоей двери шла будить тебя, ты там так сладко вздыхала и мычала, что я уж думала свечку подержать зайти. Эротические сны с сопроматом — это, конечно, мощно.

Я зажмурилась с такой силой, что перед глазами поплыли цветные круги. Боже, убей меня прямо сейчас. Скинь на этот дом метеорит. Сделай так, чтобы я провалилась в подвал.

— Давай, собирайся, спящая красавица. У тебя десять минут на душ. Если не успеешь — уеду без тебя, пешком пойдешь по трассе остужаться!

Дверь за ней захлопнулась.

Я с глухим, обреченным стоном упала обратно на подушки и натянула одеяло на самую голову.

Практика у диктатора Соболева определенно вела меня к нервному срыву.

Утро началось с громовых раскатов.

Я застегнула молнию на рюкзаке, проверила, на месте ли конспекты, и вышла из гостевой спальни. В доме, где обычно по утрам царила стерильная, музейная тишина, сейчас стоял такой шум, словно на первом этаже столкнулись два товарных поезда.

Я начала осторожно спускаться по стеклянной лестнице, прислушиваясь.

— Я тебе сказал нет! — донесся с кухни низкий, вибрирующий от ярости рык Марка.

— Пап, ну это просто смешно! — ничуть не уступая ему в громкости, возмущалась Рита. — У нас дом размером с ангар для самолетов! От того, что она займет одну комнату на пару дней, от тебя не убудет!

Я замерла на нижней ступеньке, не решаясь войти в эпицентр этого семейного скандала. Но Рита, расхаживающая по холлу с курткой в руках, резко обернулась и заметила меня. Ее гневное лицо тут же разгладилось.

— О, ты уже собралась. Поехали.

Из кухни, опираясь на свою трость, вышел Марк.

— Марго, я сказал нет. Если она переступит порог этого дома, я вышвырну вас обоих. И я не шучу.

Я вжалась в перила, мечтая слиться со стеклом.

Марк перевел свой тяжелый, разъяренный взгляд на меня.

Я внутренне сжалась, готовясь к тому, что сейчас этот гнев выплеснется и на мою голову.

— Привет.

Я опешила.

— Д-доброе утро, — пробормотала я, чувствуя, как лицо горит.

— Пап, ты же знаешь, ей в Москве жить негде! Зачем опять это обсуждать⁈

— Так пусть там и остается! — рявкнул Марк, снова превращаясь в разъяренного диктатора.

Затем он плавно повернул голову ко мне, и его голос снова упал до спокойных, почти заботливых нот:

— Завтракала?

Молчу.

— Она моя мать! — взвизгнула Рита, всплеснув руками. — И я хочу хоть иногда ее видеть, поэтому она приезжает!

— Так пусть снимет себе номер в отеле! Тут не проходной двор!

И, не делая ни малейшей паузы, он снова уставился на меня:

— Никуда не поедешь, пока не поешь.

Это было адресовано уже мне. Я стояла, переводя ошарашенный взгляд с отца на дочь, и единственная мысль, которая билась в моей голове, была:«И как у него так легко получается переключаться⁈ У него что, тумблер встроенный⁈»

Рита со злостью бросила свою сумку прямо на пуфик в прихожей, яростно топнула ногой и решительным шагом направилась на кухню.

— Анька, сюда иди!

Я на негнущихся ногах поплелась следом.

То, что началось на кухне в следующие десять минут, напоминало сюрреалистическую комедию абсурда.

Рита распахнула дверцу огромного холодильника так, словно собиралась оторвать ее с петлями. Выудила оттуда лоток с яйцами, упаковку бекона, черри и шпинат. Она швырнула сковородку на плиту и начала агрессивно, с остервенением разбивать яйца, продолжая при этом спорить с отцом.

— Она прожила с тобой лучшие годы своей жизни! — вещала Рита, яростно взбивая яичницу венчиком. — Ты мог бы проявить хоть каплю уважения!

— Лучшие годы моей жизни она потратила на то, чтобы вынести мне мозг! — парировал Марк, тяжело опираясь на столешницу острова. Он перевел взгляд на плиту. — Ты что делаешь? Сожжешь бекон. Дай сюда.

— Я сама! — Рита отпихнула его локтем и с громким стуком поставила передо мной огромную тарелку с дымящейся, шкварчащей яичницей с беконом. — Ешь, Ань! А ты, папа, эгоист!

Я несмело взяла вилку, чувствуя себя заложником в зоне боевых действий.

Марк критически оглядел мою тарелку.

— Это один жир. Ей нужны углеводы.

Он потянулся к хлебнице, отрезал огромный ломоть свежего чиабатты, щедро намазал его творожным сыром, положил сверху половину авокадо и буквально впихнул этот шедевр кулинарии мне в руку.

— Жуй. Твоя мать — это ходячая катастрофа.

— Моя мать — творческая личность! — взвилась Рита. Она схватила стеклянный кувшин с апельсиновым фрешем и с плеском налила мне полный стакан, едва не расплескав на стол.

— Это сплошной сахар! — возмутился Марк. Он тут же подвинул ко мне свою чашку с только что сваренным черным кофе. — Твоя «творческая личность», Марго, в прошлый раз устроила здесь алтарь из благовоний и чуть не спалила дом!

— Она очищала ауру!

— Ауру нужно очищать в дурдоме! — Марк придвинул ко мне корзинку с фруктами. — Яблоко возьми.

Я сидела, зажатая между ними, с куском чиабатты в одной руке, вилкой в другой, окруженная стаканом сока, чашкой кофе, горой яичницы и фруктами.

Они ругались над моей головой.

Их голоса срывались на крик, они припоминали друг другу старые обиды, балийские чакры, алименты и испорченные нервы. Никто из них не хотел уступать другому ни на йоту.