— Жесть. Я сейчас выгляжу как енот-алкоголик.

— Есть немного, — улыбнулась я. — Слушай, а ты… ты ни чего ему обо мне не рассказывала, ну…

Мои щеки моментально обдало жаром.

— Нет — воскликнула она. — Нет Ань, ты же просила, я ни когда.

— Хорошо. Спасибо.

Глава 15

Терпеть не могу больницы.

Даже такие, как эта — элитные, частные, где пахнет не хлоркой и дешевыми медикаментами, а дорогим кофе из лобби и стерильностью за миллионы рублей. Для меня этот запах стал синонимом собственного бессилия.

Я сидел в кабинете главного нейрохирурга клиники, Льва Борисовича, и молча наблюдал, как он в сотый раз крутит на светящемся мониторе 3D-модель моего позвоночника.

— Идеально, — наконец произнес врач, снимая очки в тонкой оправе и протирая их платком. — Просто идеально, Марк Александрович. Сращение тканей прошло без единого осложнения. Компрессия снята полностью.

Я сцепил пальцы в замок, чувствуя, как внутри начинает закипать привычное, глухое раздражение.

— Лев Борисович, — мой голос звучал сухо, но яд в нем можно было черпать ложками. — Если вы пришьете мне голову собаки, и она начнет лаять — это тоже будет «идеально» с хирургической точки зрения. Но я, блядь, всё равно останусь инвалидом с собачьей головой. А теперь посмотрите на меня.

Я хлопнул ладонью по подлокотнику инвалидного кресла.

— Если всё так распрекрасно, какого черта я всё еще привязан к этому куску высокотехнологичного дерьма? Почему я не могу встать и выйти из вашего кабинета своими ногами, а не выкатиться, как сломанная тележка из супермаркета?

Доктор тяжело вздохнул.

Он был светилом медицины, человеком, который собирал людей по частям после страшных аварий.

Мужчина встал из-за стола, подошел ко мне. Достал из кармана халата неврологический молоточек.

— Расслабьтесь, — коротко бросил он.

Легкий, быстрый удар под коленную чашечку.

Моя нога дернулась вперед.

— Отлично, — мрачно усмехнулся я, глядя на свою голень так, словно она принадлежала другому человеку. — Моя нога живет своей насыщенной, независимой жизнью. Может, выпишете ей отдельный пропуск в бар? Пусть хоть она сходит развлечется, пока остальной я буду гнить в этом кресле.

— Рефлексы в норме, — не обращая внимания на мой сарказм, констатировал Лев Борисович. — Мышечный тонус мы поддерживаем массажами и физиотерапией, атрофии нет. Марк, я говорю вам это уже третий месяц. Ваша спина цела. Травма после падения была болезненной, да. Смещение диска, ушиб. Но спинной мозг не задет! Операция была практически ювелирной, и всё зажило. Физиологически ваши ноги абсолютно здоровы.

— Тогда почему я их не чувствую так, как должен⁈ — я сорвался, подаваясь вперед. — Почему, когда я даю мозгу команду встать, сигнал просто уходит в пустоту⁈ Я чувствую прикосновения, я чувствую тепло и холод, я вижу этот чертов рефлекс! Но я не могу ими управлять!

Лев Борисович вернулся к своему креслу и сел, сцепив руки на столе.

— Потому что проблема не в позвоночнике, Марк. Проблема вот здесь, — он постучал пальцем по своему виску. — Психосоматика. Конверсионное расстройство.

— Охренеть, — откинулся на спинку коляски и зло рассмеялся. — Значит, я просто ебнулся. Спасибо, док. Вы меня невероятно утешили. Так и напишите на моем надгробии: «Он был здоров, но ходил только в своих фантазиях».

— Это не сумасшествие, это защитный механизм вашей психики. Вы — человек тотального контроля. Вы привыкли управлять тысячами людей, сложнейшими проектами, миллионными бюджетами. И вдруг — падение. Потеря контроля. Доли секунды, когда вы летели вниз с высоты и ничего не могли сделать. Ваш мозг испытал такой колоссальный шок, что теперь просто блокирует моторную функцию. Он боится. Он отключил вам ноги, чтобы вы больше никуда не залезли и не упали.

— Вы пытаетесь убедить меня, что я сам себя парализовал? Своими же мозгами?

— Именно так. Нейронные связи заблокированы стрессом. Пока вы не отпустите контроль, пока не проработаете эту травму, вы не встанете.

Я закрыл глаза, с силой потирая переносицу.

Всё это звучало как издевательство.

— Я выписал вам направление к лучшему психотерапевту, — Лев Борисович пододвинул ко мне лист бумаги. — И я настоятельно рекомендую сменить обстановку. Вам нужны положительные эмоции. Снижение уровня стресса. А вы заперлись в своем доме, отрезали себя от мира и варитесь в собственной злости. Вы кидаетесь на людей.

Я усмехнулся, забирая бумажку и небрежно засовывая ее во внутренний карман пиджака.

Положительные эмоции. Снижение стресса. Не кидаться на людей.

Мои мысли, помимо воли, тут же переключились на девчонку с огромными, загнанными глазами и запахом дешевого кофейного сиропа. На Смирнову.

Какое уж тут снижение стресса, если в моем идеальном, выверенном мире поселился этот ходячий пиздец?

Я привык никому не верить.

В моем положении, с моими деньгами и статусом, любая улыбка, любое «искреннее» слово имели свой ценник.

Бабы вешались на меня пачками, заглядывали в рот, клялись в вечной любви, а в глазах при этом щелкал кассовый аппарат. Настя была последней каплей. Я знал их породу. Знал, как они работают.

Единственный человек на этой планете, которому я верил — это Марго. Моя дочь. Да, она избалованная до одури. Да, она та еще малолетняя стерва, у которой тормоза отсутствуют в принципе. Но она никогда мне не врала. Если она хотела денег — она так и говорила: «Пап, дай бабла на сумку». Без театральных прелюдий.

И как, мать вашу, моя честная, циничная дочь умудрилась связаться с этой… Смирновой?

Аня бесила меня до зубовного скрежета. Бесила тем, что ломала мои схемы.

В машине я прижал ее к себе не из жалости. И поцеловал я ее не потому, что вдруг воспылал нежными чувствами к заплаканной сироте. Это была проверка. Банальный, грязный, мужской тест на вшивость. Всегда всех проверяю.

Я был уверен на сто процентов: стоит мне надавить, стоит показать власть и бросить кость в виде «хозяйского поцелуя» — и она поплывет. Я ждал, что она смирится, прикинет в уме выгоды от статуса «подстилки инвалида-миллионера», обмякнет в моих руках и начнет стонать. Все они так делали.

Но она не поплыла.

Эта сибирская дворняжка влепила мне пощечину с такой дикой, первобытной ненавистью, что у меня до сих пор скула ныла. А потом обложила меня херами и послала в задницу. И в ее глазах в тот момент не было никакого расчета — только чистое, незамутненное омерзение.

Это сбивало с толку. Это ломало мою картину мира.

И еще меня бесило то, как она выглядит. Красивая ведь девчонка. Объективно. Тонкие черты лица, фигура, от которой даже сквозь этот уродливый растянутый свитер хочется скрипеть зубами. Но ходит в каких-то лохмотьях, в затертых кедах, словно реально с теплотрассы сбежала.

В моем доме, где каждая деталь интерьера стоит как крыло от самолета, она выглядела как пятно дешевой краски на картине Рембрандта. Это оскорбляло мой эстетический вкус.

Но главное — я нутром чуял, что она что-то скрывает. Вот ни как не могу понять что с ней не так. Бесит.

Никто не смеет жить в моем доме, водя меня за нос.

— Марк Александрович? — голос врача вырвал меня из мыслей. — Вы меня слышите?

— Я слышу, Лев Борисович. Психотерапевт, меньше стресса, больше радости. Я всё понял. Пойду поищу гармонию с миром.

— Пообещайте, что хотя бы позвоните ему. Вы можете ходить, Марк. Вы просто должны разрешить себе это.

Я не стал отвечать. Выехал из кабинета в широкий, стерильный коридор клиники. Охранник, молчаливой тенью следовавший за мной, дернулся было к ручкам коляски, чтобы помочь, но я остановил его резким, матерным жестом.

— Руки убрал. Сам.

Мои ноги здоровы. Моя спина цела. Мой собственный мозг предал меня, заперев в этой тюрьме на колесах.

А где-то там, в моем доме, живет девчонка, которая скрывает от меня правду, которая хамит мне в лицо и которая, сам не понимая по чему, меня бесит.