Ее трясло. Пальцы не слушались, путались в ткани, она пыталась натянуть штаны прямо так, не выпуская полотенца, спотыкалась, едва не падая. Это было дергано, хаотично, страшно. Она пряталась от меня. Замуровывала себя обратно в свой футляр, отгораживаясь от моего взгляда, который, я знал, сейчас был полон неприкрытого ужаса.

Я хотел сделать шаг к ней.

Хотел сказать хоть что-то, остановить эту безумную, унизительную спешку.

Но мой собственный ресурс иссяк.

Адреналин, на котором я прошел весь путь от первого этажа, резко отхлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Икроножные мышцы свело жесточайшей судорогой. Мои колени просто подогнулись.

Я осел по дверному косяку вниз. Способен был лишь привалиться спиной к стене, вытянув дрожащие ноги на паркете.

Аня замерла.

Она стояла посреди комнаты. Штаны уже были натянуты, полотенце всё еще прижато к груди. Она смотрела на меня, сидящего на полу в ее дверях.

— Встать сможете? — ее голос прозвучал хрипло, но ровно. — Позвать может кого?

— Расскажи, — выдохнул я. Одно слово, в котором смешались требование, мольба и глухая, разрывающая грудь боль.

Аня усмехнулась.

Это была горькая, злая усмешка, от которой у меня мороз продрал по коже. Уголок ее губ дернулся, она вздернула подбородок, глядя на меня с ледяным превосходством человека, которому больше нечего терять.

— Забудьте. Я завтра же уеду отсюда.

Она отвернулась.

Ей нужно было надеть худи, и для этого пришлось отпустить полотенце. Махровая ткань с тихим шорохом скользнула на пол.

И меня ударило под дых во второй раз.

Она стояла ко мне спиной, поднимая руки, чтобы продеть голову в ворот толстовки. И ее спина… ее спина была идеальной.

Абсолютно чистая, гладкая, ровная кожа. Ни единого шрама. Ни одной царапины или ожога. Безупречная линия позвоночника, хрупкие лопатки.

Мой мозг мгновенно выстроил чудовищную геометрию этой травмы. Спина чистая. Всё уродство, вся жестокость и боль сосредоточены исключительно спереди.

Она лежала на спине и смотрела в глаза своему мучителю.

Худи скрыл ее тело, поглотив в своих безразмерных складках. Аня резко развернулась. Лицо непроницаемое, плечи расправлены. Рукава натянуты до самых костяшек пальцев. Броня восстановлена. Никакого оцепенения больше не было. Передо мной стоял солдат, выживший в мясорубке и готовый драться дальше.

— Я соберу вещи сейчас, — ровно произнесла она, переступая через упавшее полотенце. — А утром меня здесь не будет.

Она сделала шаг в мою сторону, глядя на меня сверху вниз.

— А теперь, Марк Александрович, освободите дверной проем. Мне нужно закрыть дверь.

Глава 23

Год назад.

Рита сидела на моей скрипучей кровати по-турецки, обложившись глянцевыми пакетами из ЦУМа. Это был один из тех дней, когда она твердо решила, что моя социальная жизнь нуждается в экстренной реанимации, и притащила целую гору одежды, чтобы «вытащить меня в люди».

Она методично доставала из пакетов топы, платья с открытой спиной, полупрозрачные блузки и швыряла их на мою тумбочку. Я стояла посреди комнаты, намертво вцепившись в края своего растянутого серого худи. Воздух в легких заканчивался.

— Рит, я не надену это, — в десятый раз, срываясь на отчаянный шепот, повторила я.

— Смирнова, не беси меня, — она закатила глаза. — Мы идем на вечеринку к архитекторам с четвертого курса. Там будут нормальные парни. Ты не можешь пойти туда в этом чехле от танка. Снимай.

Я смотрела на нее. На ее раздраженное, но искренне желающее мне добра лицо. Я дружила с ней всего пару месяцев, но уже тогда понимала: Власова не отступит. Она будет давить, уговаривать, шантажировать, пока не добьется своего. Либо я сейчас придумываю очередную жалкую ложь про аллергию или комплексы из-за веса, либо…

Либо сделаю то, что всегда делала что бы отпугнуть человека…

— Ладно. Смотри.

Я стянула худи через голову и отбросила его на стул.

Осталась стоять посреди обшарпанной комнаты в одних потертых джинсах и простом черном бюстгальтере. В резком свете потолочной лампы без абажура каждый шрам, каждый ожог на моих плечах, животе и ребрах был виден как под микроскопом. Моя уродливая, изуродованная карта выживания.

Я зажмурилась на секунду, ожидая взрыва. Ожидая, что Рита сейчас ахнет, прикроет рот рукой, что в ее глазах появится тот самый тошнотворный, липкий ужас, смешанный с брезгливостью. Или, что еще хуже, слезы жалости.

Но в комнате стояла абсолютная, звенящая тишина.

Я заставила себя открыть глаза.

Рита смотрела на меня. В ее глазах не было ни шока, ни отвращения, ни слез. Вообще ничего. У нее был абсолютно пустой, непроницаемый, почти сканирующий взгляд. Она разглядывала мое тело так же спокойно, как за минуту до этого разглядывала крой дизайнерской блузки.

Она медленно, шумно выдохнула.

— Охренеть.

Рита перевела взгляд с моих шрамов на отброшенную на стул бесформенную толстовку. Кивнула на нее.

— И это из-за этого весь этот мрак?

Я сглотнула тугой ком в горле. Плечи сами собой поползли вперед, пытаясь рефлекторно спрятать, закрыть изуродованную грудную клетку.

— Да, — едва слышно выдохнула я и опустила глаза в пол, не в силах больше выдерживать напряжение.

В ту же секунду матрас скрипнул. Рита пружинисто спрыгнула с кровати, подошла ко мне вплотную и с силой, почти грубо, ударила меня по рукам, заставляя расправить плечи.

— А ну не смей! — рявкнула она так неожиданно, что я вздрогнула. — Шрамы, подумаешь. Фигура-то зачетная, подумаешь, пару царапин.

Я вскинула голову, ошарашенно глядя на подругу.

Царапин⁈ На моем теле живого места не было, это были следы чудовищной жестокости, а она назвала это «парой царапин»⁈

Рита обошла меня по кругу. Внимательно, как скульптор, оценивающий материал.

— Талия узкая, задница отличная, грудь на месте, — констатировала она деловым тоном, возвращаясь на исходную позицию. — Ты живая? Живая. Функционируешь? Функционируешь. Я-то думала, у тебя там хвост растет или третье сосковое кольцо, а тут просто кожа неровная.

Она не стала спрашивать, кто это сделал. Не стала тянуть ко мне дрожащие руки с вопросом «тебе было больно?». Не полезла обнимать меня, причитая о том, какая я бедная и несчастная девочка.

Именно в эту секунду, глядя на ее абсолютно прагматичное, лишенное малейшей капли жалости лицо, я поняла, что смогу дышать рядом с ней.

Жалость убивает. Жалость превращает тебя в жертву. Рита же просто отказалась видеть во мне жертву. Она смахнула мою трагедию, как назойливую пылинку.

— Значит так, Смирнова, — Власова уперла руки в бока, сдувая упавшую на глаза челку. — Намек понят. Больше со своими шмотками не лезу, а ты мне расскажешь ужастик на ночь. Нахрен вечеринку, берем вина и боимся вместе.

Она сгребла с тумбочки полупрозрачные топы и безжалостно зашвырнула их обратно в пакет.

— Одевайся, хватит меня соблазнять.

— Дура.

— От дуры слышу.

Сейчас…

— А теперь, Марк Александрович, освободите дверной проем. Мне нужно закрыть дверь.

Марк не шелохнулся.

Его пальцы, лежащие на паркете, сжались в кулаки.

— Кто? — хрипло, едва слышно спросил он. Одно короткое слово, пропитанное таким концентрированным мраком, что воздух в комнате стал холоднее.

Я усмехнулась.

— Сказала же, забудьте. Это не ваше дело. Вы хотели, чтобы я съехала? Можете праздновать, я съезжаю.

— Я никуда тебя не отпущу.

Это прозвучало не как приказ. Это прозвучало как констатация факта.

Он уперся ладонями в пол. Мышцы на его мощных руках вздулись. Я видела, как тяжело ему дается каждое движение, как искажается его лицо словно от боли, но он медленно, упрямо поднимался.

Сначала на колени. Потом, цепляясь побелевшими пальцами за дверную ручку, вытянулся в полный рост.

Он был высоким.

Гораздо выше, чем мне казалось, когда он сидел в коляске. Он нависал надо мной, заполняя собой всё пространство.