Он всё это время мог ходить.

Он просто сидел в этом своем высокотехнологичном кресле, как на троне, играл в трагичного гения-затворника и наблюдал, как я трясусь перед ним от ужаса и жалости.

Я посмотрела на Риту. Мои пальцы сжались на кроссовках так сильно, что побелели костяшки. В груди, вытесняя шок и страх, начала подниматься темная, обжигающая волна первобытной ярости.

— Нет, Рита. Я не знала.

Глава 21

Марк

Я стоял.

Мои ноги дрожали, икроножные мышцы сводило дикой, непривычной судорогой, но я, мать вашу, стоял. Пальцы побелели, намертво вцепившись в деревянную спинку стула, однако пол под ступнями был твердым. Настоящим.

Я опустил взгляд на свои колени. Потом посмотрел на инвалидную коляску, сиротливо замершую у рабочего стола.

— Пиздец… — выдохнул я в пустоту кабинета.

Из груди вырвался смешок. Сначала тихий, сухой, похожий на кашель. А затем меня накрыло. Я заржал. Истерически, запрокинув голову, до боли в ребрах и выступающих слез.

Доктор Лев, сука, Борисович был прав!

Мой мозг просто отключил мне нижнюю половину тела от животного страха перед потерей контроля. А когда эта ненормальная сибирская белка полетела с трехметровой высоты, инстинкт сработал быстрее любой психосоматики.

Я исцелился.

Буквально встал и пошел через шоковую терапию в виде падающей студентки в уродливом безразмерном худи.

Я смеялся, чувствуя, как слабость бьет по суставам, но не давая себе упасть. В крови бушевал такой адреналин, что меня потряхивало. Я не мог в это поверить. Столько яда, злости, ненависти к себе, и всё решилось одним нелепым падением!

Дверь кабинета с оглушительным грохотом распахнулась, едва не слетев с петель, и с размаху ударилась о стену.

Мой смех резко оборвался.

На пороге стояла Смирнова. Красная, взъерошенная, с абсолютно безумными, дикими глазами. В одной руке она намертво сжимала свой стоптанный грязный кроссовок.

— Ах ты ж сука! — заорала она на весь дом, яростно наступая на меня. — Ты… ты…

Я опешил. Просто застыл, всё еще держась за спинку стула, и смотрел, как эта мелочь прет на меня, как танк.

— Я тебя жалела! Я даже ночью плакала, думая, как же так: такой гений, такой сильный мужик — и заперт в кресле! Я твои тупые, жестокие шутки про коляску терпела! Я тебе, мудиле заносчивому, сочувствовала, пока ты издевался надо мной! А ты… ты, блядь, всё это время мог ходить⁈

— Чего? — попытался вставить я, потому что ситуация приобретала совершенно абсурдный оборот, но куда там.

— Сидел, блядь, в своем кресле, как царь на унитазе, и ржал надо мной⁈ Над тем, как я на цыпочках хожу, чтобы инвалида не потревожить⁈ Симулянт ебучий! Да чтоб у тебя реально ноги отсохли!

С этим криком она размахнулась и со всей дури, как бейсболист на подаче, швырнула в меня свой кроссовок.

Я инстинктивно дернулся, чтобы увернуться, но отпускать спасительный стул было опасно — ноги всё еще слушались через раз. Грязный кед смачно, с глухим стуком прилетел мне прямо в грудь, оставив пыльный серый след на черной футболке.

Смирнова замерла, тяжело дыша. Ее грудь ходила ходуном под объемной кофтой. Слов, мата и проклятий ей явно не хватило, чтобы выразить всю степень своего охреневания и вселенской обиды.

Она сжала кулаки, зажмурилась и вдруг издала такой пронзительный, бессильный, почти поросячий визг, что у меня заложило уши:

— Ааааа!!! Ненавижу!!!

После чего она резко развернулась на пятках и, шлепая одним босым носком, вылетела в коридор. Дверь за ней захлопнулась.

Наступила звенящая, мертвая тишина.

Я стоял посреди кабинета, вцепившись в деревянную спинку стула.

Медленно моргнул.

— Чего, блять?

Глава 22

Марк

Каждый шаг давался так, словно к моим ступням привязали по бетонному блоку. Мышцы, отвыкшие от нормальной работы, горели огнем, колени дрожали, а по спине катился липкий пот.

Я опирался рукой о стену, тяжело дыша, но упрямо шел вперед.

По лестнице.

На второй этаж.

Я шел, чтобы высказать этой ненормальной сибирской белке все, что думаю о ее манерах, ее кроссовках и ее длинном языке.

Меня распирало от дикой смеси первобытного гнева и эйфории.

Я шел.

Сам.

Без этой чертовой коляски, которую готов был прямо сейчас спустить с лестницы.

Дверь в ее гостевую спальню оказалась приоткрыта. Полоска теплого света падала на темный паркет коридора.

Я замер у косяка, тяжело опираясь на него рукой, чтобы перевести дух. И тут же услышал, как внутри щелкнул замок — судя по звуку, открылась дверь примыкающей к спальне ванной комнаты.

И голос.

— Урод, — злобным шепотом чеканила Смирнова. — Деспот. Симулянт чертов. Самовлюбленный, высокомерный кусок идиота. Тиран. Манипулятор хренов.

Она сделала паузу, видимо, подбирая эпитет покрепче, и наконец с чувством выплюнула:

— Извращенец.

Я усмехнулся. Мои пальцы легли на гладкое дерево двери. Я толкнул ее, и она бесшумно распахнулась до конца.

— А извращенец-то почему? — поинтересовался я, делая шаг в комнату.

Аня издала короткий, придушенный вскрик.

Она резко обернулась, судорожно прижимая к груди большое белое махровое полотенце.

Я открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь едкую фразу о том, что метание обуви в архитекторов не входит в программу стажировки.

Но слова просто умерли у меня на языке.

Воздух выбило из легких.

Мой мозг, способный за секунды просчитать сложнейшие нагрузки на несущие конструкции и выстроить идеальную геометрию, внезапно дал сбой.

Система полетела к чертям.

Я смотрел на нее и не мог сделать вдох.

Ее кожа.

Руки, которые она всегда прятала в бесконечно длинных рукавах своих уродливых толстовок. Тонкие плечи. Хрупкие ключицы. Бедра и стройные ноги, не скрытые сейчас мешковатыми джинсами.

Всё.

Всё это было покрыто шрамами.

Это была не просто пара царапин. Это было похоже на карту боевых действий, на методичное, безжалостное уничтожение человеческого тела. Я видел застарелые, круглые следы от ожогов — словно об ее плечи и предплечья тушили сигареты или прикладывали что-то раскаленное. Я видел длинные, пересекающиеся порезы, бледные нити хирургических швов и страшные, бугристые келлоидные рубцы.

Ее тело было изуродовано так жестоко, что у меня перед глазами на секунду потемнело от первобытного, животного ужаса.

Господи.

Меня парализовало.

Я стоял, тяжело опираясь на дверной косяк, и мой взгляд, помимо моей воли, маниакально скользил по каждому рубцу, по каждому уродливому следу на ее хрупкой фигуре.

Я не мог отвести глаза. Это было выше моих сил.

Кто это с ней сделал? Кто, блядь, сотворил с ней это⁈

Аня не двигалась.

Ее крик оборвался так же резко, как и начался. Она стояла посреди огромной графитовой спальни, вцепившись побелевшими пальцами в края полотенца, и смотрела на меня широко распахнутыми, полными абсолютного, нечеловеческого ужаса глазами.

Она застыла.

Как сломанная, склеенная из осколков фарфоровая кукла. Не дышала. Не моргала. Не издавала ни звука.

Только капли воды медленно стекали с ее мокрых волос, прокладывая дорожки по страшным, бугристым шрамам на ее плечах.

Мы смотрели друг на друга в оглушительной, мертвой тишине. И в этот момент вся моя злость, весь мой сарказм и вся моя гребаная самоуверенность просто рассыпались в пыль.

Мои легкие словно залили бетоном. Я не мог сделать ни вдоха.

Оцепенение, сковавшее Аню, спало так же внезапно, как и началось. В ее огромных глазах полыхнула дикая, загнанная паника, но — и это ударило меня не меньше ее шрамов — в них не было слез. Ни одной. Ни истерики, ни всхлипов. Только жесткий, первобытный инстинкт выживания.

Она отмерла. Судорожно перехватила полотенце одной рукой, а второй метнулась к брошенной на край кровати одежде. Схватила свои безразмерные спортивные штаны и тот самый серый худи.