— Доброе утро, — тихо сказала я, останавливаясь у арки.

Марк мельком поднял на меня глаза. Его взгляд на долю секунды задержался на моих открытых руках, но ни один мускул на лице не дрогнул. Он просто кивнул и снова уткнулся в планшет, словно мы всю жизнь так по утрам кофе пили.

Я подошла ближе, чувствуя себя немного неуверенно и налила себе воды.

— Сами спустились?

— Олег помог, — не отрываясь от экрана, ровно ответил он. А затем нахмурился: — Марго звонила?

— Мне нет.

— Прибью.

Я стояла у раковины со стаканом в руках и просто… пялилась на него. Я не могла заставить себя отвести взгляд. Мой кумир, гений архитектуры, тиран и диктатор, сидел передо мной на барном стуле, опираясь ногой о подножку.

Он вдруг резко поднял голову, и я не успела отвернуться. Получилось максимально глупо — я стояла с приоткрытым ртом и откровенно его разглядывала.

Марк изогнул бровь.

— Чего смотришь?

Смущенно прикусываю губу.

— Непривычно просто видеть вас… сидящим на стуле.

Марк хмыкнул.

Он чуть отодвинулся от стойки и поднял руку. Только сейчас я заметила прислоненную к краю острова стильную, черную матовую трость.

— Ну, бегать не могу пока, — он крутнул трость в пальцах — Пока с этим. Правая отстает.

Из меня вдруг вырвался смешок.

Марк тут же прищурился, хищно склонив голову набок.

— Второй раз вижу, что смеешься.

— Так шутка смешная, вот и смеюсь.

— Ага, — он криво, довольно улыбнулся. — Смешная.

— Ну нихрена себе!

Громкий, полный искреннего шока возглас раздался со стороны прихожей. Мы с Марком синхронно, как по команде, повернули головы на звук.

В арке стояла Рита.

Вчерашний макияж слегка размазался, в руках она держала туфли на шпильках, а ее взгляд метался от меня к отцу и обратно.

— Прям идиллия, — протянула Власова, скидывая сумку на пуфик и проходя на кухню. Она остановилась напротив нас, уперев руки в бока. — И даже не убили друг друга? Я-то думала, приеду, а тут трупы и кроссовки по всему дому валяются. Я правда, хотела вчера вмешаться, но мое здоровье мне важнее.

— Ты где шлялась? — тут же переключился в режим строгого отца Марк.

Рита закатила глаза, забралась на соседний барный стул и потянулась к графину с водой.

— Так ты телефон мой отслеживаешь, посмотри, — огрызнулась она. Выпила залпом полстакана, с шумом выдохнула и вдруг уставилась на меня. Точнее, на мои руки.

Ее брови поползли вверх.

— Ты без мешка?

Я почувствовала, как щеки моментально вспыхивают. Я инстинктивно попыталась прикрыть плечи руками, бросив панический взгляд на Марка, но тот невозмутимо смотрел в свой планшет, делая вид, что вообще не слушает.

Я промолчала, не зная, что ответить.

Риту мое молчание не смутило. На ее лице расплылась широкая, абсолютно бессовестная улыбка.

— Наконец-то! — возвестила она на всю кухню. — А то бедные твои сисечки запарились ведь! Свободу груди!

— Рит! — пискнула, чувствуя, что сейчас просто сгорю со стыда.

Марк рядом со мной тихо, едва слышно фыркнул, пряча усмешку за чашкой с кофе.

— Молчу, молчу, — Рита примирительно подняла руки вверх, сползая со стула. Она сладко зевнула, потирая глаза. — Всё, я спать, семья. Умоталась. Не убейте друг друга до обеда. Ань, потом расскажешь как все прошло. Удачи не сдохнуть!

И она, шлепая босыми ногами, убрела в сторону лестницы, оставив меня наедине с пылающими щеками и диктатором, который сейчас откровенно наслаждался моей неловкостью.

— Прошло что?

Я перевожу взгляд на Марка и пожимаю плечами.

— Понятия не имею.

Глава 25

Рита

Многие на нашем потоке искренне не понимали, что нас связывает.

Сплетничали за спиной, строили бредовые теории.

Золотая девочка на новенькой «Ауди», увешанная брендами, и Смирнова — серая мышка из сибирской глуши в своих безразмерных, застиранных толстовках.

Местные клуши шептались, что я просто завела себе «страшненькую подружку» для фона, чтобы самой на контрасте выглядеть ярче. Или что Анька пишет за меня курсачи, а я ей за это покупаю еду.

Идиоты. Все они были кончеными, слепыми идиотами.

Никто из них не знал, что эта «серая мышка» вытащила меня с того света. Буквально. За шкирку.

Я никогда и никому об этом не рассказывала. Даже отцу. Особенно отцу. Узнай Марк правду, он бы сжег половину Москвы, а меня бы запер в клинике с мягкими стенами. Моя идеальная, вылизанная мать, вечно чистящая чакры на Бали, тоже ничего не замечала. Им просто было не до меня. Папаня строил свою империю и мотался по миру, мать искала дзен.

А я… я просто баловалась.

Так я тогда думала.

Типичное клише из тупых подростковых сериалов: богатая девчонка с безлимитной кредиткой и кучей свободного времени. Сначала это были просто легкие клубы, потом таблетки «для настроения», потом порошок, чтобы не спать до утра.

Никто не знал.

Я виртуозно шифровалась.

Мне казалось, что я полностью контролирую ситуацию. Думала, что в любой момент могу остановиться, что это просто веселое приключение, студенческая свобода.

С Анькой на первом курсе мы почти не общались. Так, пересекались пару раз. Я знала, что она добрая девчонка — как-то раз она молча, без всяких просьб и подлизываний, прикрыла меня перед преподом, когда я не успела сдать эскиз, и дала списать свои расчеты. Я тогда бросила ей дежурное «спасибо» и умчалась по своим делам. Мы были из разных галактик.

А потом наступили летние каникулы.

Я помню тот день обрывками. Очередная закрытая тусовка, чей-то загородный дом. Я смешала то, что смешивать было категорически нельзя. Очередной приход ударил по мозгам так, что реальность просто треснула. Я помню только липкий, всепоглощающий животный ужас. Сердце билось с такой скоростью, что, казалось, сейчас сломает ребра. Воздух превратился в битое стекло.

Я выскочила из дома, пытаясь найти свою машину, задыхаясь, ничего не соображая. Мозг просто отказался работать. Дальше — темнота. Я не помню, как оказалась в городе, как добралась до студенческого городка, как вообще мои ноги принесли меня в общагу и на кой я вообще сюда поперлась.

Очнулась от того, что меня выворачивало наизнанку.

Холодный кафель общажного туалета, вонь хлорки и мой собственный хриплый, жалкий скулеж.

Меня трясло так, что зубы стучали.

Кто-то жестко держал меня за волосы, не давая упасть лицом в собственную блевотину, а в рот лилась ледяная вода.

В ушах стоял гул, сквозь который пробивался злой, хлесткий голос:

— … молодые такие, у вас жизнь только начинается! Есть всё, чтобы радоваться, чтобы жить, а вы этой дрянью себя накачиваете! Тут свет под солнцем себе зубами выгрызаешь, каждую копейку считаешь, а они… просто в унитаз всё спускают!

Я с трудом разлепила глаза.

Всё плыло.

Надо мной сидела Смирнова. Она вливала в меня воду из пластиковой бутылки, а по ее щекам текли злые слезы.

— Что… что ты делаешь? — еле ворочая непослушным, распухшим языком, прохрипела я.

— Тебя спасаю, дура! — рявкнула Аня, отбрасывая пустую бутылку и вытирая мне лицо мокрым полотенцем. — Ты же красивая девчонка, что вот ты творишь, а⁈ Знаешь, итог какой у этого всего? Ты просто сдохнешь! Или инвалидом на всю жизнь останешься, овощем, за которым потом кому-то придется дерьмо вытаскивать! Такой ты жизни хочешь⁈

Меня снова скрутило спазмом, но желудок был уже пуст. Я посмотрела в ее огромные, полные ярости и какой-то отчаянной боли глаза.

— Нет… — всхлипнула я.

— Тогда какого хрена ты делаешь⁈

Если вы спросите меня, в какой именно момент моя жизнь превратилась в настоящий, кромешный ад, я отвечу точно: в тот самый день. Но в то же время я каждый день благодарю вселенную, что в тот момент меня нашла именно Анька Смирнова.

Она не стала вызывать скорую, понимая, что меня тут же поставят на учет и вышибут из универа. Она не стала звонить моему отцу, потому что я, умоляя и рыдая, просила этого не делать.