Изменилась сама моя архитектура.

Я смотрела на отражение в стекле и видела сильную, уверенную в себе женщину.

Женщину, которая больше не боится своего прошлого. Которая знает цену своему интеллекту и своему таланту. И я прекрасно понимала, кто именно стал архитектором этой трансформации.

Классики мировой литературы веками романтизировали любовь как жертвенность. У Ремарка любовь — это всегда трагедия, попытка укрыться вдвоем от жестокого мира. У Толстого она ломает судьбы, бросая под поезд. Но у Антуана де Сент-Экзюпери есть одна гениальная, кристально чистая мысль:«Любить — это не значит смотреть друг на друга, это значит смотреть в одном направлении» .

Раньше я думала, что любовь — это когда тебя жалеют. Когда прячут от проблем, укрывают пледом и говорят, что всё будет хорошо. Но Марк Соболев показал мне, что настоящая, взрослая любовь — это нечто совершенно иное. Она не имеет ничего общего с уютными иллюзиями.

Его любовь была безжалостной.

Она обжигала, ранила эго, выбивала почву из-под ног. Он не стал моей нянькой. Он стал моим кузнецом. Он методично, удар за ударом, выбивал из меня комплекс жертвы. Он бросал меня в ледяную воду сложнейших проектов, заставлял переделывать чертежи до кровавых слез, потому что знал — я могу лучше. Он не прятал мои шрамы — он целовал их, называя «несущей конструкцией», и тем самым навсегда лишил их власти надо мной.

Он научил меня главному правилу не только в профессии, но и в жизни: никакой фасад не выстоит, если внутри гнилой фундамент. Нужно строить себя. Опираться на себя.

Тот наш разговор в спальне, когда он хладнокровно заявил, что «глупо ставить на мужчину» и отправил меня в Европу… Боже, как же я тогда злилась. Мне казалось, он меня предает. Отталкивает.

Но только спустя пару недель, собирая портфолио для комиссии и закрывая бессонными ночами пробелы в английском, я поняла истинный масштаб того, что он сделал.

Марк пожертвовал собственным комфортом.

Он, мужчина с маниакальной потребностью контроля, собственник до мозга костей, отрывал меня от себя, потому что понимал: если я останусь под его крылом, я навсегда останусь просто «стажеркой Соболева». Его тенью. А он хотел видеть меня равной.

Любовь Марка — это не розы и не сладкие обещания. Это пинок в спину, чтобы ты научилась летать. Это свобода, которую тебе дают, даже если ты сама пытаешься запереть себя в клетке.

— Анька… ну я не могу-у-у… — громкий, отчаянный всхлип вырвался из реальности, прерывая мои философские размышления.

Рита, наплевав на то, что на ней дорогое кашемировое пальто, а вокруг люди, висела на моей шее и ревела так, словно провожала меня на войну. Ее идеальные стрелки уже давно поплыли, превратив ее в самую гламурную и самую несчастную панду в Шереметьево.

— Ритка, ну прекрати, — я мягко погладила ее по спине, с трудом сдерживая собственные слезы. — Ну мы же не навсегда прощаемся. Я закончу магистратуру и вернусь. Тем более, мы каждый божий день будем с тобой созваниваться по видео, ты от меня еще выть начнешь.

— Не начну! — Власова шмыгнула носом и отстранилась, размазывая тушь по щекам. — Ты там найдешь себе какую-нибудь европейскую подружку, умную и правильную, и забудешь про меня!

— Никто и никогда не заменит мне тебя, Власова. Ни одна европейская правильная подружка не умеет выводить меня из себя, так как делаешь это ты.

Рита издала смешок, смешанный с очередным всхлипом.

Я сделала шаг ближе, наклонилась к ее уху и понизила голос до жесткого, абсолютно серьезного шепота:

— И слушай меня внимательно. Не твори глупости, Рит. То, что меня не будет рядом, совершенно не значит, что я не буду следить за тобой. Поняла? Узнаю, что ты опять связалась с каким-нибудь мудаком вроде Паши или, не дай бог, вернулась к старым привычкам… я всё брошу, прилечу и башку тебе откручу. Ты меня знаешь.

Рита судорожно сглотнула, закивала, как болванчик, и снова бросилась мне на шею, сжимая меня так крепко, что затрещали ребра.

— Я люблю тебя, дура, — прошептала она мне в водолазку.

— И я тебя, — закрываю глаза, крепко обнимая свою самую ненормальную, самую лучшую на свете подругу.

Наконец, электронное табло над нами мигнуло, объявляя посадку на мой рейс.

Я медленно отстранилась от Риты. Выдохнула. Обернулась.

Марк всё это время стоял в стороне.

В своем темном пальто, с идеальной осанкой, он возвышался над суетливой толпой, как монолитная скала.

Он молча держал за ручку мой огромный чемодан, давая нам с Ритой возможность попрощаться, но ни на секунду не сводил с меня своего взгляда.

Я поймала этот взгляд. Время снова замерло, сжалось до нас двоих.

Сделала несколько шагов к нему. Подошла вплотную. Молча потянулась и забрала из его большой, теплой ладони ручку чемодана.

Пора.

Он не стал удерживать багаж. Его руки опустились вдоль тела, но мышцы на скулах напряглись.

— Ань? — тихо, с едва уловимой хрипотцой позвал он. Одно короткое слово, в котором было столько скрытой нежности и боли, что мое сердце пропустило удар.

Я смотрела на него. На его резкие черты лица, на упрямый подбородок, на эти потемневшие глаза, в которых я научилась читать абсолютно всё.

Выпустила ручку чемодана. Сделала последний шаг вперед, обняла его за шею, вдыхая до боли родной запах и крепко, быстро поцеловала его в жесткую небритую щеку.

Отстранившись, я посмотрела прямо в его глаза. И с абсолютной, звенящей искренностью, за которой скрывалась вся моя бесконечная, сумасшедшая любовь к этому невыносимому мужчине, произнесла:

— Я тебя ненавижу, Соболев.

Марк замер на долю секунды. А затем уголки его губ медленно поползли вверх. Жесткие морщинки у глаз разгладились, и он улыбнулся. Той самой порочной, торжествующей и невероятно теплой улыбкой, которая предназначалась только мне.

— До встречи, белка.

Я развернулась, подхватила чемодан и зашагала к зоне таможенного контроля. Спина прямо, подбородок вздернут. Я не оборачивалась, потому что знала — он смотрит мне вслед.

У меня был отличный фундамент. И запас прочности, стремящийся к бесконечности.

Но я успела сделать ровно три шага.

Знакомые, жесткие пальцы стальным капканом сомкнулись на моем запястье. Резкий рывок — мой тяжелый чемодан с грохотом полетел на сверкающий кафель терминала, а я сама с размаху впечаталась в твердую мужскую грудь.

Марк не дал мне даже вдохнуть. Он обхватил мое лицо руками и впился в губы так жадно, властно и отчаянно, словно мы были не посреди переполненного аэропорта, а одни во всем мире. Его язык по-хозяйски проник в мой рот, сминая все мои гордые мысли, выбивая кислород и заставляя колени предательски подогнуться.

И пока мой мозг плавился от этого умопомрачительного, прощального поцелуя, его большая, горячая ладонь бесцеремонно скользнула ниже моей талии.

Прямо на глазах у сотен пассажиров, таможенников и визжащей где-то на заднем фоне Ритки, Марк жестко, по-мужски сжал мою ягодицу, прижимая меня вплотную к своему очевидному, твердому желанию.

Он нехотя оторвался от моих губ. Глаза черные, дыхание сбито, а на лице — абсолютный, наглый триумф.

— Европа Европой, Смирнова, — прорычал он мне прямо в губы, обжигая кожу горячим дыханием. — Но фундамент твой принадлежит мне. Только мне.

Он выпустил меня из своих объятий, невозмутимо поправил воротник кашемирового пальто, поднял мой упавший чемодан и всучил его мне в руки, словно ничего особенного только что не произошло.

Я стояла красная как рак, судорожно хватая ртом воздух под десятками ошарашенных взглядов проходящих мимо людей. Сердце колотилось так, что готово было проломить ребра.

— Соболев… — прошипела, лихорадочно поправляя съехавшую куртку и пытаясь собрать остатки своей хваленой гордости. — Это просто…

Непристойное поведение.