Аня сидела на кушетке.

Хирург — седой, педантичный мужик — методично, пинцетом вытаскивал из ее ладони мелкие осколки барного стакана. Рана была глубокой, рваной. Крови натекло прилично. Врач щедро заливал всё антисептиком, от которого у нормального человека глаза на лоб бы полезли.

Но она даже не морщилась.

Ни один мускул на ее бледном лице не дрогнул.

Она смотрела на свою располосованную руку так отстраненно, словно это был просто неудачный чертеж фасада, который нужно переделать. Ни шипения сквозь зубы. Ни попытки отдернуть кисть.

Ее болевой порог был не просто высоким — он был каким-то нечеловеческим. И меня это злило.

Я не выдержал этой звенящей, стерильной тишины.

— Решила сэкономить мне на анестезии, Смирнова? Или ты в своей Сибири привыкла зашивать раны суровой ниткой и медвежьим когтем, пока медведь еще жив?

Аня резко вскинула голову.

О, да! Наконец-то. Сибирская белка вернулась.

— Какого хрена вы вообще приехали⁈

Хирург от неожиданности замер с пинцетом в воздухе.

— Смирнова…

— Нет, вы мне объясните! Зачем⁈ Вы понимаете, что завтра об этом все новости трубить начнут⁈ «Архитектор Марк Соболев среди ночи вытаскивает свою стажерку из обезьянника»! Заголовки будут один краше другого! Скандал, репутационные риски для бюро! Вы же сами помешаны на контроле! Зачем вы сюда приперлись⁈

Я отлепился от стены и медленно подошел к кушетке.

— Если ты думаешь, что меня волнует писк желтой прессы, то ты еще глупее, чем кажешься, — процедил, нависая над ней. — Мои юристы заткнут глотку любому журналисту до того, как он успеет напечатать первую букву твоего имени.

— Я всё сделала, чтобы вас в это не втягивать! Я специально заставила ее уйти, чтобы никто не узнал, что дочь Соболева участвовала в поножовщине! Я осталась там одна, чтобы вас это не коснулось! А эта… эта идиотка!

Она зажмурилась, со свистом втягивая воздух сквозь зубы, и процедила с такой искренней, ледяной злостью:

— Я убью Власову. Клянусь, как только выйду отсюда, я ее собственными руками придушу. Предательница. Побежала папочке жаловаться, стоило мне отвернуться!

Ее возмущение было таким искренним, таким эгоистично-героическим, что моя злость внезапно дала трещину.

Она злилась не потому, что ей было страшно. Она злилась, потому что ее идеальный план по спасению моей дочери и моей гребаной репутации провалился из-за того, что мы пришли ей на помощь.

— Марго сделала единственно верную вещь за весь этот вечер, — жестко отрезал я, упираясь ладонями в край кушетки по обе стороны от нее.

— Я бы сама разобралась! — огрызнулась Аня, вскидывая на меня пылающий взгляд. — Не впервой.

— Как? Отсидела бы в СИЗО до утра, пока этот ублюдок с пробитой башкой строчил на тебя заявление⁈ Тебе бы покушение на убийство пришили, пока ты там играла в Жанну д’Арк!

— Зато Марго была бы чиста, как слеза! И ваше имя нигде бы не всплыло!

— Да плевать мне на имя! — рыкнул я так, что хирург деликатно отступил на шаг назад. — Ты работаешь на меня. Ты живешь в моем доме. И если кто-то смеет распускать руки в твою сторону, он будет харкать кровью. А ты будешь сидеть, молчать и позволять мне вытаскивать твою упрямую задницу из проблем. Усекла?

Аня открыла рот, чтобы выдать очередную порцию яда, но тут в нашу перепалку всё-таки рискнул вклиниться врач.

— Марк Александрович, — он тактично кашлянул. — Мне нужно наложить швы. Я сделаю местную анестезию, будет небольшой укол в ладонь…

Аня резко перевела взгляд на шприц в руках хирурга. В глазах паника появилась.

— Не надо. Шейте так.

Я прищурился.

— Смирнова, прекрати выпендриваться. Это кисть, там нервных окончаний больше, чем у тебя извилин.

— Сказала же, не надо! — она упрямо вздернула подбородок, глядя мне прямо в глаза с вызывающей, отчаянной дерзостью. — Шейте.

Я смотрел на ее подрагивающие от напряжения губы, на бледное лицо, на котором горел лихорадочный румянец, и чувствовал, как внутри всё стягивается тугим, горячим узлом.

Наклонился к ней так близко, что наши носы почти соприкоснулись.

— Ты уже доказала, что у тебя стальные яйца, когда уложила того хмыря мордой в стол, а теперь перестань строить из себя терминатора.

Я перевел взгляд на врача и коротко кивнул:

— Колите.

В ту же секунду вся её стальная, агрессивная броня разлетелась вдребезги.

Глаза, только что метавшие в меня молнии, внезапно расширились от первобытного, неконтролируемого животного ужаса. Аня резко дернулась назад, пытаясь вырвать свою здоровую руку из моей хватки, но я держал крепко, пригвоздив её к кушетке.

— Пожалуйста… — её голос мгновенно надломился, превратившись в отчаянный, жалкий и дрожащий шепот. — Пожалуйста, Марк Александрович, никаких обезболивающих. Мне нельзя. Пожалуйста!

И в эту секунду я увидел, как ломается ее напускная броня.

— Стоять, — резко бросил хирургу.

Врач замер.

Я медленно повернулся к Ане. Навис над ней, вглядываясь в ее побледневшее, искаженное ужасом лицо.

— Почему?

Она судорожно сглотнула, тяжело дыша, и крепко сжала дрожащие губы. Молчит. Только затравленно смотрит то на меня, то на шприц.

— Аня, почему? Не скажешь — тебе вколят. Прямо сейчас.

Ее затрясло.

Настоящей, крупной дрожью.

Она нервно, со страхом скосила глаза на хирурга, а затем снова посмотрела на меня. В ее зрачках плескалась такая бездна отчаяния и мольбы, что меня пробрало до костей.

— Пожалуйста, Марк Александрович… Мне нельзя никакие препараты. Я… я расскажу вам. Всё расскажу, клянусь. После. Но не сейчас.

Она снова выразительно стрельнула глазами в сторону врача, давая понять, что при чужих людях она не произнесет больше ни слова.

Я смотрел в ее умоляющие глаза и понимал: если я сейчас заставлю врача вколоть ей это обезболивающее, я сломаю то хрупкое доверие, которое только-только начало между нами зарождаться.

— Уберите шприц.

— Марк Александрович, это негуманно, — нахмурился врач. — Рана глубокая, края рваные. Шить кисть по живому — это болевой шок…

— Я сказал, уберите! Шейте так.

Врач тяжело вздохнул, звякнул стеклом, откладывая шприц на металлический столик, и потянулся за изогнутой хирургической иглой и шовным материалом.

Я снова посмотрел на Аню.

Перехватил ее левую, здоровую руку. Жестко, но бережно сплел наши пальцы, давая ей точку опоры.

— Смотри на меня. Только на меня, Смирнова. Забудь про него.

Она судорожно сглотнула, кивнула и вперила взгляд в мое лицо.

Когда первый стежок прорвал ее окровавленную плоть, пальцы Ани в моей руке дрогнули и крепко сжались. Но ее лицо… ее лицо осталось абсолютно спокойным. Ни стона, ни шипения сквозь зубы. Только легкая, едва заметная морщинка пролегла между бровей.

Она вдруг… усмехнулась.

— Я и смотрю, Марк Александрович. Пытаюсь рассчитать, не выставите ли вы мне счет за то, что держите меня за руку. Боюсь, по прайсу вашего бюро я за эту услугу до конца жизни не расплачусь.

Я на секунду опешил, а потом не выдержал. Из груди вырвался короткий, низкий смешок.

Она шутила. Ей зашивали ладонь по живому, а эта сибирская белка сидела и язвила.

— Считай это бонусом для лучшего стажера, — в тон ей отозвался я, не разрывая зрительного контакта. Мой большой палец медленно, успокаивающе поглаживал ее пульсирующее запястье. — А вообще, я под впечатлением. Удар у тебя поставлен блестяще, Смирнова. Идеальная биомеханика.

— Никакой магии, исключительно законы физики. Масса граненого стакана, помноженная на ускорение. Идеальный инструмент для демонтажа пустых голов.

— А колено между ног? — я наклонился еще ближе, так, что мог пересчитать крапинки в ее потемневших глазах. Запах ее яблочного шампуня смешивался с резким запахом спирта. — Тоже сопромат?

— Разумеется. Точечное приложение критической нагрузки на самую уязвимую, не армированную конструкцию. Приводит к мгновенному обрушению всей системы. Вы же сами учили меня искать слабые узлы в проекте.