Ну или зверя – если, например, Руху скормить огненного монстра, предварительно очистив того от Скверны, он очень сильно порадуется! Может быть, даже в следующий раз от всей души поделится пойманной крысой, чтобы отблагодарить.

Пока Петрович подгонял «Егерь», я остановил разложение монстра. За спиной негромко загудели гвардейцы. Они стояли полукругом метрах в десяти, как велел им Свят, и наблюдали.

А со стороны дальнего забора уже доносились голоса селян. Через Руну Ощущения я уловил обрывки фраз:

– … да вы видели, как оно шло? Крыши снесло бы, как пушинку…

– А эти? Ещё минуты не прошло, уже все на постах были. Будто ждали…

– Так они ж и ждали, дура. У них готовность к бою прямо на лбу написана, это ж гвардия, не шушера…

– Михалыч, Михалыч, а то б нас с коровой…

– Цыц, Степаныч, какая корова, тут бы самим живыми остаться…

– Не… ну молодцы ребята!

– А то ж!

– Вовремя они тут поселились!

– Угу! Если бы это чучело без них бы здесь оказалось…

– А барин‑то как себя проявил, а⁈ Считай, в первых рядах сражался!

Я про себя усмехнулся. Лучшей агитации за род Северских, чем мёртвая туша размером с быка и бойцы, которые положили её раньше, чем селяне успели добежать до своих подвалов, придумать было сложно.

– Свят, – негромко сказал я. – Гражданских близко не пускай, но и не гони.

Святогор хмыкнул и кивнул одному из бойцов. Тот неторопливо двинулся к селянам – не угрожающе, а так, чтобы обозначить границу.

Когда «Егерь» встал рядом, тут же разложили «шатёр». Внутри сразу стало темнее и заметно тише – брезент глушил голоса, но, что важнее, скрывал нас от взглядов снаружи.

– Так, – произнёс я, поворачиваясь к четвёрке, оставшейся со мной под шатром. – Лапа, Цицерон, Муха, Клин – слушайте внимательно. То, что вы сейчас увидите и услышите, не выходит за пределы рода Северских. Никаких баек в кабаках, никаких писем родне. Ясно?

– Ясно, командир, – за всех ответил Лапа. Бородач смотрел мне в лицо серьёзно, без своей обычной усмешки.

– Хорошо. Все вы знаете, что плоть тварей Среза разлагается за минуты. Поэтому Имперская СПС и торговцы покупают только кости и Ядра. Это факт известный, и менять его не в наших силах… Менять – нет. А вот остановить разложение – да.

Муха медленно кивнул. Лапа нахмурился, что‑то соображая. Клин просто молча смотрел на тушу и думал о чём‑то своём.

– Это родовая практика Северских, – упростил объяснение я, потому что полную правду им знать пока было рано. – О ней знают единицы. Она позволяет сохранить тушу настолько, чтобы успеть снять не только кости и Ядра, но и органы, кровь, шкуру – всё, что обычно никто никогда не получает. Вот ради этого мы и работаем под шатром. Чтобы никто посторонний не увидел, что мы вообще что‑то такое снимаем.

– Стало быть, монстры – это не только ценный мех, – переиначил Лапа какую‑то незнакомую мне цитату, подняв указательный палец вверх.

– Теперь по делу, – продолжил я. – Этого зверя мы разделываем впервые. Я буду показывать, что снимать и куда складывать. Петрович помогает с инструментом и тарой. Лапа, ты берёшь ножи, Цицерон – мешки под кости, Муха – холщовые свёртки под органы, они в «Егере». Клин стоит у входа в шатёр изнутри и следит, чтобы к нам никто не сунулся, даже свои.

– Принял. – Четверо отозвались почти одновременно.

Снаружи вдали негромко переговаривались селяне. Где‑то ещё дальше Игоша уже бубнил что‑то Мирославе – я слышал его голос обрывками, не разбирая слов. Святогор снаружи у входа в шатёр стоял неподвижно, и его одноглазый силуэт на фоне утреннего света был похож на каменную стелу.

– Начнём с жабр, – сказал я и опустился на одно колено. – Они у этой твари – главное. Смотрите внимательно, такого вы больше нигде не увидите…

В итоге мы управились минут за сорок. Всё разложили по мешкам и контейнерам и стали сворачиваться. Я сделал себе зарубку – разобраться с электричеством на своём участке, да и в принципе сообразить полноценный погреб для хранения органов. Когда их станет ещё больше, парой холодильников не отделаешься.

Оставив бойцов собирать шатёр, я развернулся и зашагал к «Волку». Задняя дверь броневика была распахнута.

Мирослава сидела на жёсткой скамейке у дальнего борта, поджав под себя ноги и закутавшись по плечи в армейское одеяло – то самое, из которого вчера Свят соорудил ей «постель». Из одеяла торчали только бледные пальцы, сжимавшие термос, да кончик носа. Волосы, утром аккуратно собранные в хвост, теперь растрепались и висели прядями вдоль лица.

Рядом суетился Игоша. Малец держал в руках кружку и осторожно, с видом знатока, лил туда что‑то дымящееся из второго термоса. Я мельком заметил, что термос этот явно дедов – со щербиной на крышке.

– … а Михаил Петрович, он его ещё с прошлой недели настаивает, – увлечённо бубнил Игоша, не замечая меня. – На чабреце и ещё каких‑то травках, я не запомнил. Он когда настаивает, всегда приговаривает: «Организму без трав – как мужику без бабы, не по‑людски». Мирослава Сергеевна, да вы попробуйте, правда вкусно. Михаил Петрович мне однажды предложил угоститься, когда я после Белкина… ну, в общем, нездоровилось мне в ту пору. Сразу легче стало. А он, Михаил Петрович, знаете, в таких делах разбирается… Хотя, конечно, с лечением от Антона Игоревича его травы, увы, не сравнятся. Антон Игоревич, он… ой!

Малец наконец заметил меня и резко выпрямился.

– Антон Игоревич, – выпалил Игоша. – Я тут…

– Молодец, – кивнул я. – Всё правильно сделал. Иди, помоги Петровичу с выгрузкой. Я подежурю.

Игоша закрыл термос, поставив его на пол, аккуратно вложил кружку Мирославе в ладони, кивнул ей, как старой знакомой, и тихо бочком выбрался из кузова.

Проводив его взглядом, я запрыгнул в «Волка» и сел на скамейку напротив.

Мирослава на меня не посмотрела. Она медленно поднесла кружку к губам, сделала маленький глоток и опустила её обратно.

– Как ты? – спросил я.

Она дёрнула плечом. Одеяло съехало, и я увидел, что руки у неё всё ещё подрагивают.

– Нормально, – хрипло ответила Мира. – Просто… дай минуту.

Она сделала ещё глоток, уткнулась носом в пар над кружкой и долго дышала им.

– Это из‑за меня, – еле слышно произнесла она.

– Нет, – спокойно возразил я, пересев к ней и поправив одеяло повыше.

– Я же сказала про… – губы у неё шевельнулись, но она осеклась. – С‑с…

И замолчала, будто снова боясь произнести такое простое слово.

– Не нужно было говорить про С… – продолжила было она, но снова резко оборвала себя.

– Срез, – спокойно завершил я.

Мирослава вздрогнула всем телом и резко повернулась.

– Не говори! – выпалила она. – Не при мне! Пожалуйста… Это опасно!

– Мира… – вздохнул я, но она перебила меня.

– Я думала, это прошло, – заговорила она быстро, глотая слова. – Правда думала. В последние годы ведь ни разу не повторялось. Я перестала его называть… само это слово… и всё как будто успокоилось. А сегодня у ручья расслабилась, потому что… не с кем было говорить об этом раньше, вообще не с кем. А тут ты, и я… и сразу…

Она сжала кружку ещё сильнее и отвернулась к стенке кузова.

– Я призываю их… – тихо произнесла она. – Уже не впервой.

Я помолчал, давая её дыханию выровняться. Девушка напряжённо дышала. Затем припала к кружке с ароматным травяным чаем. Осушив её, грустно повесила голову.

– Ты не призываешь их, – сказал я наконец.

– Откуда ты знаешь? – Мирослава вновь резко повернулась ко мне, и в глазах у неё блестело больше злости, чем слёз. – Откуда тебе знать? Ты меня видишь второй день! А я с этим живу с семи лет! Каждый раз одно и то же. Стоит вспомнить про него… стоит задуматься… стоит сказать это проклятое слово вслух…

– И каждый раз приходит? – скептически спросил я.

– Не каждый, – неохотно призналась она. – Но достаточно часто, чтобы я научилась молчать.

– А если я тебе скажу, что ты их чувствуешь раньше всех остальных? Что Срез шёл к Чёртовой Лапе и Ярославлю, пока мы с тобой сидели у ручья, и ты просто уловила его первой, когда он был ещё далеко?