Она вцепилась ногтями в подоконник, пока не загнала занозу.

Да, она ненавидела их обоих. Болезненная и невероятная по силе привязанность к Александру — тому, кто некогда являлся её рыцарем, спасителем, утешением — с возрастом всё чаще превращалась в настоящую, жгучую ненависть. Потому что он всё никак… никак не хотел сделать её своей.

Елизавета влюбилась в него, когда ей исполнилось шестнадцать. Она только что пережила глубокое разочарование, когда потеряла внимание понравившегося юноши, и Александр, пытающийся утешать ее в горе, вдруг стал для нее всем. Тогда всё было романтично и невинно. Она смотрела на него снизу вверх, мечтала о совместных прогулках, балах, признании. Лиза находила всё больше утешения в его заботе, в его объятиях, в том, как он гладил её по волосам, называл «малышкой» и приносил шоколад в шкатулке. Ей этого хватало. Тогда. На то время.

Зачем ей были нужны прочие кавалеры? Достаточно было Александра, который смотрел на нее, казалось, с трепетным обожанием и нежным вниманием! Ей стоило лишь намекнуть, и он приносил ей всё, что она хотела. Он носился с ней, как с фарфоровой статуэткой, как с игрушкой — и Лизе это нравилось. Она привыкла к этому.

Но когда девушка повзрослела, всё изменилось. Она перестала быть «малышкой», и её желания стали другими. Она хотела власти, положения, полного внимания Александра. Он не был ей настоящим кузеном — дальняя родня, не более. Браку ничто не мешало. И он… должен был понять это. Должен был захотеть её!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Но он не хотел.

Относился по-прежнему как к сестре. По-братски. Сочувственно. С мягкой жалостью. Как будто она — не женщина, а какая-то хрупкая сирота, которую нужно пожалеть, но не желать.

У неё случались истерики. Дикие, неуправляемые, с криками, со слезами, с заламыванием рук. Тогда помогал настой — горький, тягучий, ползущий по венам, как тёплая река. Доктор, от которого она его получала, был амбициозным и жадным, но делал то, что просили. И в какой-то момент… ей пришла идея.

Она начала добавлять настой и в напитки Александра. Сначала чуть-чуть. Потом больше. Он от них становился… мягче. Спокойнее. Заботился еще больше. Был ближе. Временами срывался — но не на неё. На слуг, на управителя, на проезжих. А к ней всегда относился с улыбкой и неизменным вниманием…

Но потом он… женился.

Женился на этой выскочке, возомнившей себя доктором.

Как он мог? Почему не воспротивился воле отца? Почему пошёл под венец, будто баран на убой, с женщиной, которую не любил? Или… любил?

Эта мысль била хлыстом.

Варвара всё испортила. Влезла в их семью. Подмяла под себя слуг. И что хуже всего — изменила Александра! Он стал отдаляться от Лизы. Всё чаще смотрел мимо неё. Больше не жалел. Не гладил по голове. Даже разговаривал… чужим тоном.

Лиза уронила голову на руки и зарыдала — тихо, злобно, судорожно. Она не могла так дальше. Не могла видеть, как всё, что было её, уходит к этой женщине. Как её Александр становится чужим.

— Нет… — прошептала она, в голосе сталь. — Нет, я так этого не оставлю!

Пусть думают, что она стала «милой» и «смиренной». Пусть Варвара расслабится. Это даже лучше. Она не заметит, когда её ударят. Лиза уничтожит её одним продуманным ударом. Вытравит из дома. Из сердца Александра. Из его памяти. И тогда… всё будет как прежде.

А может — даже лучше.

Александр встретил меня в дверях кабинета — удивительно оживлённый, с какой-то мальчишеской искрой в глазах. Он не дал мне и слова сказать, а сразу протянул старинный фолиант в кожаном переплёте, бережно придерживая ладонью корешок.

— Это для тебя, — сказал он торжественно, не пряча самодовольства. — Я раздобыл его через одного знакомого антиквара. Настоящая редкость. Посмотри, это труд Эверарда Лотина — шестое издание, изданное в Стурме. Целый раздел о женских лихорадках и родильной горячке.

Я хмыкнула, совершенно не представляя, кто такой этот Эвер… Эвер… язык сломать можно… Латин.

Аккуратно взяв книгу в руки, почувствовала, как она приятно отягчает ладонь, будто в ней и впрямь заключено нечто значительное. Пожелтевшие страницы источали запах старой бумаги и лекарственных трав, впитавшийся в них, должно быть, века назад.

— Спасибо… — произнесла я сдержанно, хотя внутри ощутила лёгкое тепло. — Это и правда… поразительно щедрый подарок.

Но вместе с этим теплом появилась тревожная нота. Почему Александр делает это? Мы давно уже — только сожители, связанные фиктивным браком и чередой недоразумений. Или нет?

— Иди сюда, — вдруг сказал он, жестом приглашая к письменному столу, — я хочу показать тебе одну удивительную схему. Посмотри, как они в шестнадцатом веке описывали строение сердечной мышцы.

Ого! Он даже такие слова выучил, чтобы меня впечатлить!

Я подчинилась, подойдя ближе, и склонилась над страницей рядом с ним. Александр открыл нужную страницу и провёл пальцем по полустёртым линиям. Голос его звучал мягко, почти интимно.

— Что ты скажешь об этом?

Я оказалась еще ближе к нему, и в тот же миг его ладонь внезапно легла на мою щёку. Я вздрогнула от неожиданности. Александр тихо проговорил:

— Посмотри на меня, Варвара…

Я не знала, зачем он это говорит, но подняла взгляд. Его глаза смотрели на меня очень внимательно и были наполнены какой-то болезненной решимостью, словно он уже что-то для себя решил и теперь просто ждал, когда я это пойму.

И вдруг Александр наклонился — резко, порывисто, не оставляя времени на раздумья, и его губы прижались к моим — настойчиво и умело. В этом поцелуе не было нежности, скорее вызов. Александр будто дразнил меня, прекрасно умея это делать, словно хотел удержать меня в этом мгновении любой ценой.

Я была ошеломлена. Да, мы женаты, но это не значит, что он может прикасаться ко мне, когда ему вздумается!

Я отстранилась резко, почти с испугом, и, глядя на мужа, заметила, как в его глазах промелькнуло сначала недоумение, а потом — лёгкое, болезненное разочарование.

— Не надо так, — сказала я ровно. — Ты многое понял, Александр, и это хорошо. Но мы слишком далеко зашли, чтобы всё снова сваливать в одну кучу. Это… просто неправильно.

Он продолжал молчать, не сводя с меня напряженного взгляда. На мгновение мне даже показалось, что вернулся прежний Александр — гордый, самоуверенный и дерзкий, но он ничего не ответил и поспешно отступил.

— Спасибо за книгу, — добавила я сдержанно и осторожно закрыла том. — Это действительно ценная вещь. И я буду её читать. Но ты должен понять, что потепление между нами не означает того, чего ты вдруг захотел…

Подхватила книгу и двинулась к двери. Александр молчал. Если даже я сейчас задела его самолюбие, это не моя проблема….

Сердце стучало — не от романтического волнения, нет. Скорее от неприятного осадка. Я надеялась, что муж стал более здравомыслящим. Или он думает, что пара разговоров нормальным тоном поможет мне вдруг влюбиться в него?

Я сидела в уголке светлой столовой приюта, держа на коленях сборник рассказов. Вокруг меня расселись дети, кто на скамейках, кто прямо на полу, и, затаив дыхание, слушали занимательные истории. Малышки обнимали подушки, старшие старались не подать виду, что им тоже интересно, а Ваня прильнул ко мне сбоку, прижавшись к руке, и уставился в страницу, будто пытался выучить каждую строчку наизусть.

Я читала спокойно, с расстановкой, давая им возможность почувствовать домашнюю обстановку приюта.

— «…и тогда он понял, что не всегда сила — это мускулы, иногда сила — это умение остаться добрым…» — закончила я абзац и подняла глаза.

Но продолжить не успела — в дверь с грохотом влетел Мирон, лицо его пылало, глаза были широко распахнуты.

— Госпожа! — задыхаясь, выпалил он. — Там, там…

Я прервала его жестом. Что бы там ни случилось, детей нельзя пугать. Отвела его в сторону и позволила говорить шепотом.