— Реклама?

— Да, — пояснила я. — Дело по привлечению интереса людей с деньгами к людям без денег.

Он рассмеялся.

— Потрясающе! И откуда вы всё это знаете?

Я тоже улыбнулась, но ничего не ответила.

Мой план потихоньку начинал претворяться в жизнь.

Всё получилось даже быстрее, чем я ожидала. Я намеревалась лишь осмотреть возможные варианты помещений для будущего приюта, но в итоге к вечеру две комнаты уже были выдраены до блеска, а наутро в них должны были появиться новые занавески и скатерти.

Девушки, которых я буквально подцепила на улице, сначала с недоверием покосились на меня, но как только услышали, что за уборку я заплачу вдвое больше обычного, сразу же согласились. Они работали старательно и молча, лишь изредка переговариваясь между собой. Я их не торопила — главное, чтобы всё было сделано как следует.

К обеду Мирон отвёл меня на барахолку, где мы за сущие копейки приобрели посуду, старый, но ещё крепкий стол и несколько стульев. Конечно, всё это было далеко не идеальным, но мне хотелось поскорее подготовить помещение, а не тратить недели на поиски лучшей мебели.

Мирон же оказался весьма полезным в этом деле. Пока я осматривала посуду, он вполголоса шепнул, что в подвалах поместья хранится множество ненужных вещей: старые матрасы, постельное бельё, даже мебель.

— Госпожа, Александр Степанович даже не помнит о них, — добавил он, наклоняясь ко мне. — А если бы и помнил, давно бы велел всё выбросить.

Я задумалась. Конечно, мысль о том, чтобы использовать вещи из дома мужа, мне была неприятна, но и растрачивать деньги впустую тоже не хотелось. Да и какая разница? Всё это хлам, который просто гниёт без дела.

— Хорошо, — кивнула я. — Завтра на рассвете заберём всё, что может пригодиться.

Мирон улыбнулся, довольный, что ему не пришлось долго меня уговаривать.

Вечером, вернувшись в поместье, я уже мысленно выстраивала план завтрашнего дня. Нам нужно было перевезти детей в их новый дом, обустроить их быт, а затем подумать, кого бы нанять, чтобы следить за ними и готовить еду.

— Госпожа, — неожиданно подала голос Зося, когда я рассказала ей о своих планах. — Не нужно никого нанимать. Я справлюсь.

Я удивлённо посмотрела на неё.

— Ты уверена?

— Да, — кивнула она. — Я уже привыкла заботиться о детях. Я смогу готовить, следить за порядком, помогать вам, когда нужно.

Я улыбнулась. В её глазах светилась решимость.

— Хорошо, Зося. Раз ты так считаешь, я доверюсь тебе. Значит, переведем тебя на зарплату!

Она благодарно кивнула, а я ещё раз убедилась, что выбрала верного человека.

С Харитоном я поговорила отдельно. Он уже познакомился с остальными моими «приёмышами», поэтому воспринимал их как своих. Но когда я сказала, что он тоже будет жить в городе, немного напрягся.

— Вы ведь не бросите нас? — с тревогой спросил он, глядя на меня своим единственным глазом.

Я мягко потрепала его по волосам.

— Конечно, нет. Когда ты подрастёшь, станешь работать в приюте. Я буду платить тебе зарплату, ты поможешь Зосе и будешь следить за младшими.

Он кивнул, наконец-то немного расслабившись.

Больше всех расстроился Ваня.

Когда я объявила, что дети переезжают в город, он сначала ничего не сказал, а потом вдруг расплакался.

— Это из-за меня! — бормотал он, всхлипывая.

Я нахмурилась и присела перед ним на корточки.

— Что ты такое говоришь?

— Если бы не я… если бы не эта история с госпожой Елизаветой…

Я сжала его плечи и заглянула в заплаканные глаза.

— Ваня, ты тут ни при чём. Господин Александр просто… не совсем понимает реальное положение дел. А там вам будет хорошо. Я буду часто приезжать…

Он кивнул, но больше ничего не сказал, только крепко прижался ко мне.

Я вздохнула. Честно говоря, мне и самой было горько. Я привязалась к этим детям, привыкла заботиться о них ежедневно. Но другого выбора у меня не было.

Александр слишком категоричен. Я видела, как он смотрел на Харитона, слышала его слова. Если я хочу спасти детей, то должна увести их подальше из этого дома.

И пусть это было временным решением, но я знала одно: это лишь первый шаг к чему-то большему.

Мы собрались выезжать на рассвете. Телега скрипела под тяжестью узлов с матрасами и одеялами, а лошади лениво переступали копытами по утоптанному снегу. Воздух был морозным, но удивительно свежим, и я глубоко вдохнула, стараясь запомнить это утро, как начало чего-то важного.

Дети сидели, укутанные в тёплые вещи, заботливо приготовленные Ядвигой. Она суетилась вокруг нас до последнего момента, поправляя шарфы, в последний раз уговаривая детей съесть что-то на дорогу, и даже сунула Зосе в руки корзинку с пирожками.

— Это еда на сегодня всем хватит, — сказала она, а потом, неожиданно обняла девчонку. Привязалась за всё это время, как к родной.

Все покидали поместье с тяжёлым сердцем. Ваня утирал слёзы, прижимаясь ко мне, Зося время от времени украдкой вздыхала, а младшие просто жались друг к другу, чувствуя тревожное предвкушение неизвестности. Только Харитон оставался спокойным — он не привык к этому дому настолько, чтобы скучать по нему.

У ворот нас провожала целая группа слуг. Я слышала, как они роптали на Елизавету, обвиняя её в бессердечии.

— Работали детки, никого не трогали… — вздыхала одна женщина, кутая голову в платок. — Пусть бы и дальше работали. Поместью-то только лучше…

— Хозяин слишком потворствует сестрице, — ответила другая, пожимая плечами. — Ей давно пора уехать отсюда.

Я ничего не сказала, но разделяла их чувства. При этом в душе росло стойкое чувство, что всё это может стать скромным началом чего-то гораздо более великого…

Мирон ловко взобрался на козлы и приглушенно бросил:

— Держитесь крепче!

Лошади тронулись с места, телега дёрнулась, и мы покинули поместье….

В первые несколько дней я старалась как можно реже появляться в поместье. Каждое утро отправлялась в город, занимаясь подготовкой приюта и другими неотложными делами. Когда возвращалась, избегала встреч с Александром, а если встречала Елизавету, молча отворачивалась, она же в свою очередь демонстративно задирала нос. У меня были дела поважнее, чем обращать внимание на эту змею.

И вдруг Ядвига принесла новость: Александр заболел. Я не обратила на это особенного внимания. Ну, подхватил что-то — с кем не бывает. Может, меньше станет скандалить со мной. Но прошло еще три дня, и я заметила странное. Слуги шептались между собой, а в холле появился доктор.

— Он серьезно болен? — спросила я у Ядвиги.

Женщина пожала плечами:

— Трудно сказать. К нему никого не пускают, кроме служанок госпожи Елизаветы. Говорят, лихорадит. А еще по ночам он кричал…

Я удивилась. Что за странные симптомы? Не то чтобы я беспокоилась, но как врач не могла просто остаться в стороне. Однако вмешиваться не стала — лекарь ведь уже здесь. Но на следующий день в поместье приехали еще три врача.

— Ему не лучше? — снова спросила я у Ядвиги.

— Говорят, нет. А по утрам его стало тошнить…

Тошнота, лихорадка, бледность… Это либо зараза, либо отравление.

Ближе к вечеру, когда все врачи уехали, а у постели осталась только сиделка, я решила пойти к нему. Говорят, Елизавета не отходила от него целыми днями, но после наступления темноты уходила спать. Значит, время подходящее.

Я тихо открыла дверь. В комнате было темно, лишь несколько свечей мерцали в углу. Запах ладана густо висел в воздухе — так пахнет в домах, где готовятся к похоронам. Что за дурной обычай чадить этим в комнатах больных?

Александр лежал на подушках, бледный, с тенями под глазами. Лоб блестел от пота, губы были сухими, потрескавшимися. Я не могла не отметить, что дыхание его было тяжелым.

Подошла ближе и схватила его за запястье. Пульс нитевидный, скачущий — сердце работало с перегрузкой. Я нахмурилась.