Последующие несколько дней пролетели на удивление спокойно, и эта спокойная тишь и гладь казалась мне подозрительной. Ни Александр, ни Елизавета не пытались меня уколоть, унизить или выставить в глупом свете. Никто не комментировал моё отсутствие за общим завтраком, никто не бросал колкие фразы мимоходом в коридоре. Складывалось впечатление, что они решили забыть не только о моём существовании, но и о существовании маленького Вани (именно так звали найденыша).

В доме царила привычная полумгла: тяжёлые портьеры поглощали свет, старые часы тикали в холле, а в воздухе витал вечный запах воска и трав. Слуги шептались по углам, тайком бросая взгляды на меня, когда я проходила мимо. Александр был вечно хмурым и пропадал в своём кабинете, окружённый кипами бумаг и собственным отвратительным настроением, а Елизавета… маялась дурью, наряжаясь каждый день как на бал, ходила с задранным носом и рычала на слуг.

Сыпь, кстати, у этих двоих пошла на убыль. Щёки Лизы, хоть и всё ещё розовели подозрительным румянцем, начали приобретать более человеческий вид. Слуги перестали бояться подходить к ней ближе, чем на три шага, а сама Лиза, кажется, считала, что процесс выздоровления — исключительно её заслуга.

Утром я всегда находила время зайти в комнату Мирона, где теперь обитал мой юный подопечный.

— Ваня, пей настой, — говорила я мягко, протягивая мальчику кружку с ароматным отваром из липы и ромашки.

Пар от горячего напитка щекотал ноздри, а Ваня сжимал кружку своими худыми пальцами, боясь пролить хотя бы каплю.

— Тёплый, — шептал он каждый раз с таким видом, будто я только что подарила ему целое королевство.

С каждым днём мальчик выглядел всё лучше. Синяки под глазами поблёкли, щёки начали розоветь, а взгляд перестал метаться из стороны в сторону, словно он каждую секунду ожидал удара. Теперь мальчик иногда даже улыбался — чуть-чуть, краешком губ, но это была настоящая улыбка, искренняя.

Постепенно Ваня начал рассказывать о себе.

— Мамка долго болела… А потом умерла, — проговорил он однажды, глядя в стену, будто там было написано продолжение его истории. — Соседка, тётя Настя, меня подкармливала. А потом и она померла…

Я слушала, не перебивая. Эти детские рассказы всегда пробивали брешь в стене моего самообладания. На Земле тоже приходилось как-то пару раз подобные ужасы выслушивать, когда приезжали на вызов в неблагополучные семьи…

— А дальше? — спросила тихо.

— Дальше… я по подворотням. Собаки… они иногда корки хлеба оставляют. А люди… люди иногда дают, а иногда… — он замолчал и стиснул губы.

— Всё будет хорошо, — ответила я твёрдо. — Теперь ты в безопасности.

Я смотрела на этого маленького человека, которого жизнь успела изломать и вытолкнуть на морозную улицу, и сердце моё сжималось от острой боли.

Каждое утро я делала ему новые настои, проверяла его состояние, разговаривала о мелочах — о птицах за окном, о снежных сугробах, о том, как пахнет суп на кухне. Мирон наблюдал за нами со смесью удивления и восхищения, а я видела в его глазах надежду. Надежду на лучшее и в своей жизни…

Улыбалась про себя. Приятно стать матерью этой надежды…

Ядвигу тоже снабжала отварами и настоями. Кажется, у неё впервые загорелись глаза. Это окрыляло.

Тем временем не забывала и о себе. По утрам заваривала крепкие настои из зверобоя и тысячелистника, пила отвар из шиповника для укрепления иммунитета, а перед сном заворачивалась в плед с чашкой чая из мелиссы и мяты. Для волос я использовала кашицу из крапивы и репейного масла, аккуратно втирая её в кожу головы (корень лопуха для изготовления масла всё-таки нашелся в кладовой. Чтобы ускорить процесс извлечения полезных веществ из него, нагревала на слабом огне).

Организм наконец перестал протестовать против молока и сыра. Я начала набирать вес, а вместе с ним возвращалась и энергия. Как-то, взглянув на своё отражение, я едва не ахнула: кто это? Бледность почти исчезла, на щеках появился лёгкий румянец, а волосы — мои медные волосы — начали отливать золотом в утреннем свете.

— Ну здравствуй, почти барышня, — пробормотала я, приглаживая непослушные пряди.

Я даже подумала о том, чтобы соорудить какую-нибудь причёску — настолько волосы Варварушки стали красивыми. Что это? Детство заиграло? Усмехнулась и покачала головой.

Но эта хрупкая идиллия не могла длиться вечно.

Скандал грянул неожиданно, как гром среди ясного неба.

— Оборванец украл мои драгоценности! — пронзительный визг Елизаветы разорвал тишину поместья, заставив меня подскочить на ноги.

Я замерла на месте. Сердце пропустило удар.

О нет…

Снизу донёсся испуганный детский плач, в котором я узнала голос своего подопечного.

— Где деньги, которые ты выручил??? У тебя есть сообщники??? — визг кузины хлестал, как плеть.

Я не помню, как преодолела лестничный пролёт. Кажется, я просто летела вниз, перепрыгивая через ступени и не обращая внимания на то, как подол платья цепляется за металлические края перил.

Холл встретил меня жуткой атмосферой страха и волнения. В центре этой трагикомедии, среди резных колонн и тускло мерцающих свечей, стояла Елизавета. Она вцепилась в уши маленького Вани и трясла его, словно куклу. Мальчик пытался оторвать от себя её пальцы своими худенькими руками, но тщетно. Он дрожал, плечи подрагивали, а из-под длинных светлых ресниц текли слёзы.

— Ты украл их! Ты продал их торговцу пряностями, неблагодарная тварь! — Елизавета трясла его так яростно, что могла покалечить.

Вокруг собрались слуги. Женщины переглядывались с жалостью, но молчали, боясь встрять. Мужчины стояли поодаль, скрестив руки на груди, и ухмылялись, будто наблюдая за цирковым представлением. Лишь Мирон стоял в стороне, словно вкопанный. Лицо его было мертвенно-бледным, а губы беззвучно шевелились, будто он пытался что-то сказать, но не мог ничего с собой поделать.

Ах ты ж гадина!!! Это я Лизке…

Толпа послушно расступилась, когда я ворвалась в холл, с силой расталкивая людей локтями.

— УБРАТЬ РУКИ! — рявкнула я так громко, что даже свечи в канделябрах дрогнули.

Елизавета дёрнулась, но не отпустила Ваню.

— Это всё из-за тебя, мерзкая девка! — начала она, но я не стала её слушать.

На лету подскочила к ней, схватила её за волосы и дёрнула так сильно, что она отшатнулась и завизжала от боли и неожиданности. Это заставило её наконец-то отпустить мальчика.

Мирон вовремя очнулся от своего оцепенения, бросился вперёд, подхватил Ваню на руки и, спотыкаясь, поспешил прочь из холла.

— Да как ты смеешь??? Да я тебя… — захрипела Елизавета, её глаза метали молнии, а пальцы судорожно пытались распутать волосы, которые я всё ещё держала в своей руке.

Я приблизилась к её лицу, так что наши взгляды встретились на опасной близости.

— Ещё раз тронешь его, и останешься без волос, — прошипела я, каждый слог был острым, как лезвие скальпеля.

Она замерла. Тонкие ноздри её задрожали, губы дёрнулись, но она не произнесла ни звука.

Я разжала пальцы и оттолкнула её назад. Елизавета пошатнулась, сделала несколько неловких шагов, но тут же выровнялась, пытаясь сохранить остатки своего достоинства.

В холле повисла тишина.

Я обвела взглядом собравшихся.

— Ваня — под моей защитой. И если кто-то осмелится его тронуть, хоть пальцем, пусть пеняет на себя.

Мой голос прозвучал твёрдо, спокойно, но в нём слышалась угроза.

Слуги отвели глаза, кто-то торопливо спрятал улыбку, а кто-то склонил голову в знак молчаливого согласия.

Елизавета стояла, тяжело дыша, и всё ещё прижимала руку к голове, будто боялась, что волосы выпадут прямо сейчас.

— Всем ясно? — спросила я, не повышая голоса, но каждый в холле меня услышал.

Елизавета молчала. Кажется, мне удалось её напугать. А тот факт, что она не побежала жаловаться брату, говорил о том, что в поместье его сейчас нет…