— Фу… мерзость…

Я покачала головой, сложив руки на груди.

— Взрослый мужчина, а ведёшь себя как маленький! — пожурила его беззлобно. — Пей до последней капли. Твой организм отравлен, тебе нельзя ни капли спиртного.

Он вздохнул, но послушно выпил остаток настоя, после чего поставил чашку на столик и откинулся на подушку. Несколько секунд он просто смотрел на потолок, потом вдруг перевёл взгляд на меня.

Странный был взгляд. Задумчивый, немного печальный, слишком внимательный.

Я привыкла видеть в его глазах раздражение, злость, насмешку — всё, что угодно, кроме… чего-то тёплого.

— Откуда ты такая взялась? — вдруг тихо произнёс он.

Я удивлённо вскинула бровь.

— В смысле? Ты прекрасно знаешь мою семью.

Он горько усмехнулся и снова закрыл глаза, словно устал.

— Я запутался… — выдохнул он. — Моя жизнь пошла под откос. И я не знаю, кого винить.

Хотелось напомнить, что винить не мешало бы Лизавету, но я промолчала. Пусть думает сам. Голова у него на плечах есть. Голова красивая, но глупая до невозможности.

Я встала со стула и поправила одеяло на его плечах.

— Поспи. Пару дней стоит поваляться в кровати, а потом уже будешь спасать положение.

Развернулась и направилась к выходу.

— Спасибо… — донеслось в спину.

Голос был тихим, но отчётливым.

Я замерла на мгновение.

— Спасибо, Варя…

Вздрогнула.

Он впервые назвал меня так.

Сердце не дрогнуло — на нём уже давно была броня.

— Пожалуйста, — ответила спокойно и вышла из комнаты.

Доверяю ли я этим благодарностям?

Они пахнут извинениями.

Не знаю…

Александр — переменчивый и весьма неоднозначный человек.

Для меня он просто несчастный пациент.

Я ухаживала за Александром в течение нескольких дней. Подавала ему еду, контролировала, чтобы пил отвары, помогала сменить бельё, когда ему не хватало сил. Он выглядел лучше, но был молчаливым и задумчивым.

Елизавета же вела себя так, словно ничего не произошло. Я не видела, чтобы она заходила к брату. Возможно, делала это, когда я уходила, но скорее всего — нет. Она спокойно кушала у себя в комнате, иногда прогуливалась по саду, читала романы, шутила со служанкой.

На первый взгляд — обычная жизнь молодой аристократки. Но что-то меня настораживало. Её равнодушие было… неестественным.

Я ненавидела её, но постепенно в моей голове рождалось иное чувство — брезгливая жалость.

А что, если у неё действительно проблемы с психикой?

Как ещё объяснить её странности?

Я не собиралась спрашивать об этом у Александра. Для него это слишком больная тема. Да и к чему расстраивать человека, который только начал приходить в себя?

Но узнать правду я хотела.

Раз уж я теперь признанный обществом лекарь, почему бы не обратиться за советом к тому, кто знает всё о болезнях разума?

Лавринов рекомендовал мне Игнатия Семёновича Бойко — известного профессора, специалиста по душевным болезням. Он даже входил в состав комиссии, принимавшей меня на испытаниях. Конечно, близкого знакомства у нас не было, но, по словам Лавринова, профессор любил поговорить с приятными собеседниками.

Я отправилась к нему.

Дом Бойко был солидным, но без излишней роскоши. Меня встретила пожилая экономка, проводив в кабинет хозяина.

Профессор выглядел весьма колоритно: сухощавый, с густыми седыми бровями и живыми, цепкими глазами. Несмотря на возраст, он был бодр и энергичен.

— Ах, Варвара Васильевна, рад вас видеть! — улыбнулся он, пожимая мне руку.

— И я вас, Игнатий Семёнович. Благодарю, что нашли для меня время.

— Ну что вы! В наши дни так редко встречаются молодые люди с пытливым умом. Я только рад поболтать, иначе мои мысли останутся неуслышанными, а это ужасно.

Я улыбнулась. Он был забавен.

Профессор пригласил меня присесть, и мы разговорились. Как и предупреждал Лавринов, он с увлечением рассказывал о своих исследованиях.

— Знаете, Варвара Васильевна, а ведь нервозность и душевные болезни идут рука об руку. Порой человек кажется совершенно здоровым, но стоит копнуть глубже — и перед вами бездна…

Он говорил и говорил, а я слушала, умело поддакивая и время от времени вставляя вопросы. Но главное — мне нужно было перевести разговор в нужное русло.

— Игнатий Семёнович, раз уж мы заговорили о нервозности… Хотела бы уточнить: кому положено принимать сбор с лавандой, зверобоем, валерианой и…

Я перечислила состав.

Старик вдруг изменился в лице. Даже посуровел.

— Дурное это дело, барышня.

Я выпрямилась.

— Почему?

— Этот сбор запрещён уже давно.

Я напряглась перед финальным вопросом.

— А если кто-то выдаёт его подпольно?

Профессор побледнел, задумчиво посмотрел в окно, а потом кивнул.

— Пару лет назад ходили слухи, что его продают аристократам за немалые деньги. У них, знаете ли, нервы у всех не в порядке. Тяжела доля сильных мира сего…

Я подалась вперёд.

— У меня есть подозрения, что кто-то из моих родственников принимает этот сбор. И у него, похоже, проблемы с психикой. Как мне узнать истинный диагноз? Мне нужно спасти его от этой заразы.

Старик посмотрел на меня напряжённо.

— Вы хотите, чтобы я нарушил правила и открыл перед вами чужой диагноз?

— Нет! — поспешила я заверить. — Я просто беспокоюсь о члене моей семьи и не хочу усугубления его состояния.

Он скрестил руки на груди.

Я решила пойти на хитрость.

Выпрямилась, как бы между делом бросила:

— Я понимаю, что вы занимаетесь лечением болезни только Елизаветы Борисовой, моей золовки, но разве нельзя узнать ещё и о других случаях?

Профессор поджал губы.

— Рассказать вам подробности состояния ни госпожи Елизаветы, ни кого бы то ни было я не имею права, простите покорно. Это врачебная тайна. Как лекарь, вы должны это понимать.

Я поспешила виновато улыбнуться.

— Да-да, простите мою настойчивость. Просто я очень переживаю…

Встала, показывая, что не настаиваю.

— Что ж, спасибо, что уделили мне время. Я пойду…

Выходя из дома, улыбнулась.

Ну вот, узнали самое главное.

Елизавета состоит на врачебном учёте как человек с душевной болезнью.

И кто-то выписывает ей запрещённый рецепт, которым она долго спаивала и себя, и Александра.

Решила съездить в центр города. Запасы трав для Александра заканчивались, а без них его восстановление могло затянуться. Да и мне нужно было проветриться, немного отвлечься.

Лошади везли меня по заснеженным улицам, а я смотрела в окно экипажа, наблюдая за прохожими. Город жил своей жизнью, никто не знал о моих тревогах, тайнах и надеждах. В какой-то степени я была глубоко одинока в этом мире, но… не жаловалась.

Когда я добралась к аптеке, внутри было тепло и пахло сушёными травами, специями и чем-то терпким, лекарственным. Я подошла к прилавку, начала перечислять аптекарю нужные мне сборы, когда внезапно почувствовала чьё-то присутствие за спиной.

Оборачиваясь, я не ожидала увидеть знакомое лицо.

Григорий.

Он просиял, увидев меня, шагнул вперёд — но, подойдя ближе, вдруг замялся, смутился.

Я не могла не улыбнуться в ответ, глядя на него. Светлый человек. Голова без шапки, светлые кудри растрёпаны, но ему это шло.

— Варвара Васильевна… — проговорил он, глядя на меня с легкой тоской. — Как поживаете?

— Всё хорошо, — шире улыбнулась я, но тут же осеклась, поняв, что хорошего на самом деле не так уж много. Впрочем, к чему этот пессимизм? — Я получила право заниматься лекарским делом официально.

— Знаю, — удивил меня Григорий. — Я… наблюдал за вашим великим восхождением.

— Восхождением? — рассмеялась я. — Ну что вы, всё гораздо скромнее. Просто мне нужно содержать детский приют, вот я и ищу возможность заработать.

— Да, о приюте я тоже знаю, — кивнул он. — Как поживают дети? Всего ли им хватает?