– Блейк?

Я отрываю взгляд от окна. Секретарша моего босса, Стейси, стоит у открытой двери моего кабинета, ее кулак замер, готовый постучать по косяку, чтобы привлечь мое внимание. И она его привлекла. В той юбке... да, черт возьми, она привлекла мое внимание.

– Привет, – говорю я. – В чем дело, Стейси?

– Уэйн хочет поговорить с тобой.

Я снова смотрю на часы. Сейчас довольно позднее время для встречи.

– Сейчас?

– Прямо сейчас, – сказала она.

Она не смотрит мне в глаза, как обычно. Она уставилась вниз, на восточный ковер на полу, словно это самая интересная вещь, которую она когда–либо видела. И я думаю про себя: «Это странно».

– Ладно, – говорю я. – Я сейчас буду.

Когда я отворачиваюсь от окна и следую за Стейси из кабинета, мне даже в голову не приходит, что в следующие пять минут вся моя жизнь рухнет.

Глава 2

Уэйн Винсент был моим боссом последние десять лет, с тех пор как я окончил Нью–Йоркский университет.

Он был тем, кто меня нанял. Всем, что я знаю о маркетинге, я обязан Уэйну. Он научил меня создавать рекламные кампании. Он научил меня составлять бюджет. Он научил меня анализировать конкурентов и рынок. За то время, что я его знаю, он сменил двух жен, набрал и сбросил около сорока фунтов, и вместе мы выпили количество алкоголя, эквивалентное грузовику.

И прямо сейчас он выглядит взбешенным.

Он сидит за своим массивным письменным столом из красного дерева – примерно на пятьдесят процентов больше моего – и угрюмо смотрит на меня, когда я вхожу в кабинет. Когда я задерживаюсь в дверях, он одним пальцем указывает на кресло перед столом и рявкает:

– Садись.

Я не знаю, в чем дело. Я на этой должности всего неделю, и я справляюсь хорошо. Нет, я справляюсь отлично. Так что, чем бы это ни было, это полная чушь. Я чувствую, как у меня заранее волосы встают дыбом.

Но даже если он неправ, он все еще мой босс, поэтому я опускаюсь на мягкую обивку кресла напротив него.

– Все в порядке, Уэйн?

Он складывает свои мясистые руки на своей бочкообразной груди, лишь частично скрытой дорогим костюмом, который на нем надет.

– Это ты скажи мне, Портер.

Он назвал меня по фамилии. Он никогда не называет меня по фамилии.

– Я в графике по кампании Клементе, – говорю я. – У меня будет макет к пятнице. К четвергу, если нужно. Я могу сделать на день раньше. Кому нужен сон?

И тогда он говорит нечто, что шокирует меня:

– Ты поделился кампанией Хендерсона.

– Я… Что?

Его кожа головы под поредевшими волосами розовеет.

– Ты показал нашу кампанию – всё – нашим конкурентам. Ты позволил им украсть ее у нас, подлый мудак.

Что? Мой рот открывается от изумления.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Я знаю, что это сделал ты, Блейк. – У него дергается челюсть. – Все, что я хочу знать, это кто был твоим контактом и сколько они тебе заплатили.

– Уэйн…

– Сколько, Портер?

– Уэйн. – Недоразумение – вот и все, что это такое. Я прочищаю горло. – Клянусь тебе, я бы никогда…

– Чушь собачья. – С этим четко произнесенным словом брызг его слюны попадает мне в лицо. – Ты уволен, Портер. Собирай свои вещи из кабинета и убирайся.

Что?

– Уэйн! – Я вскакиваю с места, мое сердце колотится, как отбойный молоток. – Ты не можешь всерьез думать, что я способен сделать такое с компанией – с тобой. Я не знаю, почему ты думаешь, что я бы…

– Я сказал, убирайся.

По его язвительной усмешке я понимаю, что это не какая–то сложная шутка. Никто не выпрыгнет из шкафа с праздничным тортом, чтобы поздравить меня с повышением. Он смертельно серьезен. Он хочет, чтобы я ушел. После десяти лет верной службы меня уволили. Вот так просто.

Холодный пот проступает у меня под мышками.

– Мы можем, пожалуйста, это обсудить?

– Убирайся. Вон. – Он берет трубку на своем столе, набирая номер на клавиатуре. – Я вызываю охрану, чтобы тебя вывели из здания.

Это действительно происходит. Я потерял не только повышение, но и работу. Что, черт возьми, происходит? Должно быть, это какое–то недоразумение.

– Ладно. – Я поднимаю руки в умиротворяющем жесте. – Я уйду, но… может, мы сможем обсудить это позже.

Выражение лица Уэйна говорит о том, что мы никогда больше этого не обсудим.

– Просто убирайся. И можешь забыть о выходном пособии после того, что ты устроил. Даже не думай подавать на пособие по безработице. Я привлеку тебя за воровство, кусок дерьма.

Я могу только качать головой, не в силах подобрать слов в ответ.

Хотя сейчас шесть вечера, практически все еще в офисе, и все они только что слышали каждое слово о том, что произошло. Я прохожу мимо стола Стейси по пути на выход, и снова она не смотрит на меня.

– Стейси, – говорю я.

– Прости, Блейк, – бормочет она, не отрывая глаз от экрана компьютера. – Я ничем не могу помочь.

Так, значит, вот как все обстоит. Что ж, к черту их всех. Я найду работу в десять раз лучше этой.

Я совершаю путь позора обратно в свой кабинет, пока мои коллеги гудят обо мне в десяти футах отсюда. Чад Пикеринг будет счастливее всех – он думал, что повышение до вице–президента досталось бы ему, если бы не я. Но он будет не единственным, кто празднует.

Что я могу сказать? Если хочешь преуспеть, придется нажить несколько врагов.

Когда я возвращаюсь в кабинет, свой кабинет, я понимаю, что почти ничего не смогу забрать с собой. Лишь фото Кристы в рамке. Ручку, которую мне купил дед в подарок на выпускной – он так гордился, что я стал первым в нашей семье, кто окончил колледж.

И, конечно, я могу забрать табличку с надписью «Блейк Портер, Вице–президент». Она больше никому здесь не нужна.

Импульсивно я хватаю табличку со стола и швыряю ее в стену с такой силой, что краска покрывается вмятиной. Табличка падает на пол, разломившись пополам. В офисе воцаряется полная тишина – все наблюдают за моим маленьким представлением. И пусть! Пусть смотрят. По крайней мере, я не сломал руку, ударив кулаком в стену, как тот придурок Крейг Силвертон, когда провалил дело Робертса.

Я подхожу к окну, чтобы бросить последний взгляд. Прислоняю лоб к прохладному стеклу, больше не заботясь о пятнах.

И впервые я понимаю своего предшественника. Потому что я бы не возражал, если бы это стекло разбилось и увлекло меня в падение к смерти на триста пятьдесят футов вниз.

Глава 3

Я остаюсь без работы уже шестьдесят два дня.

Не то чтобы я считал.

Я возвращаюсь сейчас в наш таунхаус после двухчасовой пробежки, за которой последовал час тренировки с весом. У меня осталось еще два месяца действия членства в спортзале, и я, черт возьми, пользуюсь им. Криста намекала, что проводить часы каждый день за тренировками нездорово, но разве может это быть так? Это же физические упражнения. По определению, это полезно.

Кроме того, я должен сохранять энергию для того, когда найду новую работу.

Я промок от пота, когда зашел внутрь, моя футболка прилипла к коже. Август в Нью–Йорке – худшее время для пробежки из–за удушающей влажности, но я все равно это делаю. Мне нравится проверять, насколько сильно я могу себя заставить. Что самое худшее может случиться? Я скончаюсь?

Мы не можем позволить себе постоянно включать центральный кондиционер, но я рад, что он дует на полную мощность, пока я перевожу дух в гостиной. Аромат корицы ударяет в ноздри, и у меня урчит в животе. Все, что я съел сегодня, – это энергетический завтрак (три целых сваренных вкрутую яйца), и я голоден как волк.

Я направляюсь на кухню, где Криста как раз достает противень с печеньем из духовки. Она бросает взгляд через плечо на меня и улыбается.

– Печенье с корицей? – спрашиваю я.

Она кивает, ставя противень на кухонную столешницу, рядом с антикварными металлическими часами, которые мы купили на барахолке прошлым летом. Печенье с корицей – ее специалитет, ее фирменное печенье. Это то, что она делает, когда счастлива, или скучает, или особенно напряжена: она печет.