Что-то беспокоило его, понял воевода, заметив глубокую морщину, залегшую на лбу. Что-то ему не нравилось. Но Ярослав откинул с лица волосы и продолжил ровным, спокойным голосом.

— Уйдем через пару седмиц. Старики говорят, что лютые морозы больше этой зимой не вернутся. Но и тепло нескоро придет. Самое время, чтобы дружину из терема увести, пока не размыло дороги.

— Я видел в городище, что из кузен во всю уже валит дым. Скольких ты хочешь с собой забрать? Я потолкую со Стемидом, мы…

Воевода замолчал на полуслове, потому что князь резко вскинул руку. И коли раньше в разговоре Ярослав словно искал у пестуна совета, словно объясниться хотел, то нынче глядел он на него строго и сурово. И дядька Крут уразумел, что он скажет, еще до того, как князь заговорил. Уразумел и почувствовал, как сердце ухнуло, провалилось куда-то в пятки.

— Ты в тереме останешься, воевода. В степь со мной Стемид пойдет. А ты же станешь Ладогу оборонять.

Ярослав говорил, тяжело роняя слова, и каждое словно камень ударяло дядьку Крута в грудь. Он встретился с князем взглядом: серые глаза смотрели на него столь же твердо и непреклонно, сколь звучал голос.

— Круто берешь, князь, — нехотя выдавил из себя дядька Крут.

Впервые за все время, как сел Ярослав на ладожский престол, уходил от из терема без воеводы. Нелегко тому было принять такое решение; того труднее — смириться. С князем не спорят, но и промолчать он не сумел.

По губам Ярослава скользнула тень улыбки. Он знал, как подсластить пестуну горькое известие.

— Ты мне здесь нужен, — сказал он просто. — Кто лучше тебя за боярами и моей княгиней присмотрит?

Дядька Крут сидел, нахохлившись, что птица, попавшая под дождь. Казалось, только тронь, как тотчас взъерепенится, зашипит, клюнет в протянутую руку. Князя недовольный вид пестуна мало трогал: он попивал спокойно квас, размышляя о чем-то своем. Он ведал, что против его слова воевода не посмеет идти.

— Молод еще твой сотник, — смирившись, буркнул, наконец, дядька Крут. — Как ему войско можно доверить…

— Вот и растолкуй ему, что делать следует, — князь легко пожал плечами. — Пара седмиц у тебя есть.

— Благодарствую, князь, — откликнулся воевода, и Ярослав понял, что тот все еще серчает. — Уж я непременно растолкую.

О многом они успели еще поговорить в тот вечер, засидевшись до глубокой ночи: о договорённостях между ладожским и южными княжествами, о численности войска, которое соберут они против хазар; о том, сколько потребно еще оружия да кольчуг, да сколько снеди остается в закромах. Ярослав сказал, что еще одно вече он собирать не станет. Потолковал, мол, со стариком Любшей Путятовичем, и тот обещался перед боярами его поддержать. Мол, не с руки нынче время тратить да веча дожидаться. Выходило, напрасно ругали они Гостивита Гориславича. Коли б он людей от дел не поотрывал, да не осерчали на него за то многие, пришлось бы нынче Ярославу все же вече собрать. А так… с Любшей Путятовичем сговорился, и добро!

Потолковали немного и о том, что в княжьем тереме творится.

— Желана Некрасовича я начал учить помаленьку, — рассказал Ярослав. — Смышленый он, схватывает все быстро. Будет из него толк. Как разобьем хазар, сосватаю ему Любаву. Станет дочка на юге княгиней.

К тому моменту они уже распивали хмельной мед, принесенный холопом.

— А за сестрой его ты приглядывай повнимательнее, — князь потянул ворот рубахи подальше от горла. — Я бы и ее сосватал да пока не ведаю, кому.

«А я бы в клети запер», — подумал воевода про себя.

— Княгиня Мальфрида как лежала, так и лежит… — понизив чуть голос, сказал Ярослав. — Хуже мертвой. Что же сотворила она со знахаркой, чтобы та так отомстила?..

Дядька Крут только губы поджал. Упоминание знахарки Зимы все еще резало как по больному. Так и не сдюжил он ее сыскать. Верно, больше уже никогда и не свидятся они. Мыслил, отправилась она в покинутые давным-давно родные северные земли. Ведь оттуда когда-то пришла в ладожский терем княгиня Мальфрида с братом.

Две седмицы, которые князь себе наметил, чтобы дружину к дальнему походу подготовить, прошли как один миг. Ни разу за все время не выпал снег, и кмети сдержанно гомонили, что, мол, добрый знак. Стало быть, затеяли они угодное Богам дело. Как и предсказывали старики, лютые морозы тоже больше не ударяли, и погода стояла такая, что для зимы лучше и не придумаешь.

У дядьки Крута сердце сжималось глядеть на молодую княгиню. Может, отвык он от того, как его самого жена провожала в первый поход. Тогда-то она такой же бледной тенью скользила по горницам, не сводя с мужа тоскливого, воспаленного взгляда. Нынче Любава Судиславна была довольна: ее-то старик оставался в избе, ей на радость!

Звенислава Вышатовна на людях храбрилась. Она и теремные девки спешно чинили мужам прохудившуюся одежу: где-то латали плащи, укрепляли кожаные ремешки, зашивали дырки да прорехи. Так вот, при чужих она не плакала и головы не опускала. Но воевода видел ее глаза, когда частенько по вечерам, прогнав чернавок, она сама приносила в гридницу, где Ярослав собирал старшую гридь, кувшины с взваром да квасом. Ее печальные, тоскливые глаза.

Князь, знамо дело, ничего не говорил, да и воевода сам не спрашивал, не смея бередить понапрасну душу, но, видно, нелегко княгине было провожать мужа в первый для нее поход. Она тревожилась и переживала точно также, как самая обычная девка, прощавшаяся с простым кметем али отроком.

Дядька Крут знал лишь, что на новой рубахе, которую княгиня выткала для мужа перед походом, обережный узор был положен густо-густо, полностью покрывая ворот, рукава и нижний край. Ту рубаху на князе он углядел за пару дней до намеченного срока, когда Ярослав со старшей гридью отправился на капище просить Перуна ниспослать им удачу в сражениях. Они принесли свирепому Богу богатые жертвы, зарезав под его идолом молодого бычка и окропив священное дерево горячей кровью. Они оставили Перуну выпеченный особым способом каравай и кувшины с хмельным медом. А после князь, как полагалось по обычаю, порезал себе левую руку, и поверх животной крови пролилась также и его кровь.

Наконец, наступил день, когда все приготовления были завершены. Простой ладожский люд собрался вдоль единственной дороги из городища, чтобы проводить свою дружину. Дядька Крут топтался у ворот на подворье, поджидая князя. Подле него, заложив за спину руки, стоял сотник Стемид. За воротами толпились конные кмети; повсюду слышалось нетерпеливое ржание и приглушенные разговоры. В дюжине шагов от них воевода Храбр Турворович втолковывал что-то Желану Некрасовичу. Мальчишка куксился, но реветь, знамо дело, не смел. Слушал своего воеводу внимательно да кивал послушно, но нет-нет да вздыхал. Все выжившие после налета хазар дружинники уходили нынче вместе с Ярославом. Князь без княжества оставался на Ладоге один.

— Ты гляди мне, беспортошный, коли что с князем приключится… лучше тебе тогда на Ладогу не ворочаться, — буркнул воевода, поглядывая из-под насупленных бровей на сотника.

— Я и не ворочусь, — без улыбки отозвался Стемид. — Коли с ним что приключится, я подле него лягу.

Поджав губы, дядька Крут кивнул и посмотрел на сотника уже с одобрением. Он потрепал того по плечу, решив, что лучше всего, конечно, Мстиславичу было бы с ним в поход идти, но с сотником он его тоже, пожалуй, был готов отпустить в Степь.

— За этим еще приглядывай, за отроком вчерашним. За Гораздом, — немного погодя вновь заговорил воевода. — Добрый воин из него однажды выйдет.

За девку-воительницу он просить не стал. Хоть и баба, а мечом она володела не хуже кметя. Еще сама подсобит какому-нибудь гридню, коли нужда будет. Дядька Крут хотел было поглядеть на нее, да вспомнил, что давно стояла почти вся дружина за забором.

Стемид не успел ничего воеводе ответить: в тереме распахнулась дверь, и на крыльце показался князь. Следом за ним вышла жена с непривычно тихими дочерями. Ярослав погладил каждую по светловолосой макушке, что-то сказал негромко — верно, велел во всем слушаться мать, и посмотрел на княгиню. Воевода как глянул на нее, так тотчас и отвернулся: не для чужих глаз предназначался ее брошенный на мужа взгляд.